Кэти Эванс – Разъяренный (страница 23)
— Так ты её помнишь?
— Дочку той грёбаной окружной прокурорши? Конечно, помню.
— Сейчас она с группой. Лео хочет, чтобы она снялась в фильме.
Я провожу рукой по лицу. Не жду никаких советов, но, наверное, мне просто нужно с кем-нибудь о ней поговорить. С кем-то, кто отнесётся к этому серьёзно. Ни с Джаксом, ни с Лексом, которые находят это забавным, ни с Лайонелом, который считает это финансово разумным. Отец считает это серьёзным. Он хмурится и взрывается.
— Держись от неё подальше, Кенна! Однажды она сломала тебя.
— Ни хрена она меня не сломала, — усмехаюсь я.
— Тот день, когда ты пришёл навестить меня в тюрьме и сказал, что ты ей не подходишь… Я больше никогда не хочу видеть того страдающего мальчика снова. Никогда. Джонсы не такие.
Моя гордость поднимается во мне вместе с желанием защитить себя, но у меня ничего не получается. Потому что она действительно сломала меня. Я сжимаю челюсть.
— Она тебе до сих пор нравится, — выдыхает он.
— Чисто в сексуальном плане. Я планирую трахать её так часто, что она не сможет ходить. И ты, чёрт возьми, не можешь меня за это винить!
Он смотрит на меня так, словно видит насквозь, и в его глазах самое худшее.
Жалость.
— Прости меня, сын. Я знаю, ты потерял её из-за меня.
— Я никогда её не терял. На самом деле, у меня её никогда и не было, чтобы потерять, — пожимаю я плечами и смотрю в окно, мои мысли возвращаются в прошлое.
Чёрт, мы были такими глупыми.
Что я мог ей пообещать? Моего отца судили по нескольким пунктам обвинения в незаконном обороте наркотиков. Мне нечего было ей подарить, кроме этого обещания и кольца, которое она в итоге швырнула мне в лицо.
Тогда я резко разворачиваюсь.
— Со всем этим давно покончено. Мы меняемся, ты и я. Ты становишься лучше. Впускаешь в душу всё хорошее, верно?
С тоскливым вздохом отец опускается на диван и изрекает в окружающее пространство:
— Не знаю, сынок. Не уверен, что честная жизнь для меня. Это адски скучно.
— Папа, будь достойным. Стань добрее. Согласен? Я горжусь тобой, пап, правда, — хлопаю его по спине, а он фыркает и продолжает хмуриться, как будто я прошу его разгребать дерьмо всю оставшуюся жизнь.
— Вот что я тебе скажу, — немного погодя говорит он, глядя на меня. — Я постараюсь стать лучше, приму эту честную жизнь…
— Пока, папа. Постараюсь приехать, когда закончится тур. Я договорюсь с Лео, чтобы мне дали время немного отдохнуть. Тогда мы повеселимся.
— Нет такой вещи, как любовь, — запомни это! По крайней мере, нет такой вещи, как женская любовь.
Я стою у двери, борясь сам с собой. Борясь с воспоминаниями о девушке и разъярённой женщине, которая хочет меня так сильно, что не может дышать — даже если ненавидит своё тело за то, что оно меня хочет.
Нет такой вещи, как любовь…
— Я рок-певец, папа, — говорю я, и слова наполняют рот горечью. — Разумеется, я пою об этом дерьме, потому что верю в него. Только не верю, что это для меня.
Однако на улице я чертовски угрюм, натягиваю на лицо кепку, надеваю авиаторы и быстро усаживаюсь на заднее сиденье ожидающей меня машины.
Смотрю на окна проносящихся снаружи зданий, барабаня пальцами по бедру.
Иногда я забирался к ней в окно спальни. Это не так просто, как кажется в фильмах, но я справился. Однажды ночью я пробрался сквозь колючий кустарник, вскарабкался по чёртовой решётке на подоконник её окна, у которого был самый крошечный грёбаный карниз в истории карнизов, повис на одной руке и стучал до тех пор, пока она не открыла. Затем ворвался внутрь, и мы оба стали выдёргивать колючки из моей футболки.
— Грёбаный куст, — прорычал я.
— Ш-ш-ш, — зашипела она и побежала проверить замок на двери. — Что ты здесь делаешь?
— Не мог заснуть. Папа запил. Ломает всё, что, чёрт возьми, осталось. Вот, хотел взглянуть на тебя, — притягиваю её к себе, и, чёрт возьми, я никогда не думал, что она спит в таком белье. Крошечные шортики. Свободная футболка, спадающая с одного плеча.
— И ты пришёл ко мне, потому что… тебе нужен был плюшевый мишка? — съязвила она. — Если бы меня когда-нибудь считали медведем, я была бы больше похожа на гризли.
— Тогда, Гризли, тебе придётся это сделать.
Я скинул туфли, скользнул в постель и притянул её к себе. Она было рассмеялась, но попыталась подавить этот звук. Эта девушка, которая никогда не смеётся, сейчас смеётся — вместе со мной.
— Я тоже никак не могла уснуть, — внезапно прошептала она, рисуя круги на моём предплечье. Прямо там, где сейчас у меня татуировка. Блядь, она убила меня. Она всегда была закрытой маленькой шкатулкой, Пандорой, и вообще не склонна много говорить о своих чувствах. Она могла истекать кровью до смерти, и если бы её спросили, больно ли ей, эта девушка… Она, вероятно, пожала бы плечами, даже если бы это её убило.
Я понимаю её. Каким-то образом я её понимаю. И она понимает меня. В ту ночь я крепко прижимал её к себе, и через несколько секунд она задремала в моих объятиях. Раньше Пандора доверяла мне достаточно, чтобы сделать это. Лежать и спать, крепко прижавшись ко мне. Я поставил будильник на своём телефоне на пять утра, чтобы её мать нас не застукала. Потом уставился на потолок и стал размышлять, а вспоминала ли она обо мне всякий раз, когда смотрела на этот вращающийся вентилятор. Или думала ли она обо мне так же, как я думал в постели о ней.
Моя мать умерла, когда мне было всего три года. Я помню, как она пахла, её прикосновения, но не её лицо. Меня немного бесит, что я не могу вспомнить её лицо. Ещё больше ненавижу тот факт, что мой отец плохо справился с ситуацией и избавился от всех фотографий до того, как я мог высказать своё мнение по этому поводу.
Когда моего отца поймали на торговле наркотиками, правительство поспешило отобрать машины и дом. Мы переехали к дяде Тому до суда, и он оказался хуже папы. Алкоголь — это всё, что знал этот человек. Друзья? Интересно посмотреть, как бы они разбежались, когда лицо моего отца появилось в вечерних новостях.
За один день я превратился из самого популярного маленького засранца в частной школе в одиночку за столом. Раз — и всё, в мгновение ока.
Это казалось сюрреалистичным. Нереальным.
Я не мог ни спать, ни есть, потому что в глубине души понимал, что произойдёт дальше.
Боялся этого, всё время сидя как на иголках. Ожидая последнюю каплю, которая переполнит стакан воды, в котором я мог бы утонуть. Затянет последнюю грёбаную петлю, на которой меня повесили. И всё ждал, что единственное, что у меня осталось — то, чего я больше всего хотел, — тоже исчезнет.
Когда ваша жизнь разворачивается на сто восемьдесят градусов, появляются страхи. И я боялся потерять её больше всего на свете. Чёрт, я боялся, что уже потерял.
5:02 утра. Всю ночь я не сомкнул глаз, думая о ней, и всё, чего я хотел, это убедиться, что она со мной. Порывшись в кармане, я обхватил пальцами кольцо моей матери. Единственное, что удалось спасти. Потому что я его спрятал. По закону, у меня не должно было быть даже этого кольца. Но это кольцо — всё, что у меня осталось от моей матери, и я хотел, чтобы оно досталось моей девочке. На следующий день я повёл её в доки и отдал ей кольцо перед тем, как мы покинули яхту, на которую проникли тайком.
Она поцеловала меня так…
Наверное, каждый раз, когда она вот так целовала меня в ответ, я обманывал себя, думая, что она тоже меня любит.
И вот, несколько месяцев спустя, на следующий день после того, как папе вынесли приговор, это случилось.
Я узнал, что девушка, которую я хотел любить так, как хотел дышать… никогда не сможет быть со мной.
Мне нужно было уйти. И я ушёл, ненавидя каждый свой шаг.
Ни выпивка, ни проститутки, ни другие девушки, ничто не могло притупить мои чувства настолько, чтобы я перестал, просто, чёрт возьми, перестал в ней нуждаться.
Даже песни.
Несколько месяцев спустя, вдрызг напившись, я выплеснул это, потому что мне нужно было обвинить кого-то в своей дерьмовой жизни. Поэтому обвинил источник своей боли. А мои новые друзья, Викинги? Они чёрт возьми, оценили по достоинству содержащийся в новой песне гнев, иронию смешения моей музыки с Моцартом. Я пою её теперь, кажется, каждый день, и мог бы спеть ещё миллион раз, но всё равно убеждён, что убил бы за то, чтобы она полюбила меня снова.
Хоть на грёбаную минуту.
Даже на секунду.
Чтобы просто поцеловала меня и, чёрт возьми, сказала, что, по крайней мере, в те дни она меня любила.
9
ТАНЦЫ ПОД ИХ ДУДКУ
Пандора
Просыпаюсь рано. Хореограф ждёт меня в бальном зале отеля вместе с одиннадцатью другими танцорами. Летитта тоже там, с ухмылкой наблюдает, как я вхожу. Не успев выпить кофе, мрачная и невыспавшаяся. И даже не ухмыляюсь в ответ.
Прошлой ночью мне не спалось. Я всё ждала, что сами-знаете-кто придёт ко мне в постель. Нет, не ждала. Чуть ли не… предвкушала. Печально, но это правда. Всё время вспоминала, как в те времена, когда нам было по семнадцать, он забирался по решётке в мою комнату, а я ждала — притворялась, что не жду, — и сердце подскакивало, когда он тихо стучал в окно. Я быстро впускала Маккенну, он снимал рубашку, ботинки, забирался ко мне в постель в одних джинсах, а я вдыхала его запах и прижималась ближе, горя желанием сказать, что с тех пор, как умер мой отец, он единственный, кто мог заставить меня забыть о боли. Сказать ему, что мне больно осознавать, что моя мама день и ночь готовилась к делу, чтобы и у него тоже забрать его отца…