Кэт Уинтерс – Во власти черных птиц (страница 28)
– Ты в безопасности, а я – нет. Помоги мне.
Услышав это, я закрыла глаза. Он прижался губами к моему рту и поцеловал меня страстно, как в первый раз. Он раскрыл мои губы своими, и я ощутила вкус дыма и огня. У меня закружилась голова, в ней раздался гул, который нарастал с каждой секундой. Я не могла шелохнуться под ним. Не могла дышать. Масляная лампа на тумбочке погасла, отчего головокружение усилилось. Казалось, кто-то вращает и вращает меня на качелях в непроницаемо темной комнате. Я ощущала Стивена уже не как Стивена, а как невыносимую тяжесть, которую не могла поднять. Перед моим лицом мерцали ослепительные вспышки – огненные взрывы, опалявшие воздух и удушьем запечатывавшие мне горло. Голодные глаза следили за мной из всех углов комнаты, готовясь подобраться поближе. Мои запястья и щиколотки горели от впившейся в них толстой веревки, которой я была крепко связана. Мне предстояло умереть. О боже, мне предстояло умереть!
– Выпустите меня отсюда! – Я высвободила рот и попыталась подняться. – Я не хочу здесь быть. Выпустите меня отсюда.
Я вырывалась, брыкалась и сопротивлялась, но путы лишь сильнее впивались в мою кожу. Горело все – мои запястья, легкие, нос, живот. Все, что я могла делать, – это кричать и извиваться в черном-черном мире.
Чьи-то руки обхватили меня за плечи.
– Нет! Не стреляйте. Выпустите меня отсюда! Не убивайте меня!
Кто-то поднял меня, как будто вытаскивая из воды.
Вынырнув на поверхность, я хватала ртом воздух. Мне в глаза был направлен луч яркого света. Я снова была в моей комнате. Рядом со мной горела масляная лампа.
Передо мной было бледное, как лунный камень, лицо тети Эвы. Она сжимала мои плечи и смотрела на меня так, будто не узнавала.
– Мэри Шелли? Что ты кричала? С тобой все в порядке?
Я пыталась отдышаться и озиралась по сторонам, меньше всего желая увидеть существо с крыльями и огромным клювом. Но рядом ничего не было. Моя кожа была покрыта потом, а кости стали такими же тяжелыми, как во время возвращения в тело после удара молнией. Мои веки весили добрую сотню килограммов.
– Мэри Шелли? – Тетя Эва прижала ледяную ладонь к моему лбу. – У тебя температура? Это грипп?
– Нет. – Она выпустила меня из рук, и я рухнула на постель. – Нет, это кое-что другое. Это так ужасно, как он и говорил. Хуже. Что это были за глаза?
Мне в рот сунули градусник. Сначала я пыталась сопротивляться, но тетя прижала меня к кровати и пихнула стеклянный наконечник мне под язык.
– Ты говоришь так, как будто у тебя жар. – Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза. – Либо тебя потряс этот сеанс. Лучше бы мы вчера вечером вообще не выходили из дома. Нам не следовало входить в ту убогую комнатушку и знакомиться с этой самозванкой.
Тетины очки расплывались, пока две линзы не превратились в четыре дрожащих бутылочных горлышка. Мои веки закрылись. Я заснула прямо с термометром во рту. Мой мозг просто выключился, и я до конца ночи погрузилась в беспробудный сон без единого сновидения.
Глава 15. Сколько весит душа
В темноте возникло лицо в маске, перепугавшее меня до полусмерти.
– Не мучайте меня!
– Прекрати произносить подобные вещи. – Тетя Эва поднесла свечу ближе к своему лицу и подошла к моей кровати. – Это всего лишь я. Я ухожу на работу. Ты хорошо себя чувствуешь? Тебя можно оставить одну?
Я обвела расфокусированным взглядом комнату и увидела очертания фотографий Стивена на стене, мою марлевую маску, свисавшую с ручки ящика комода, крепкие скаутские ботинки на полу.
– Я спрашиваю, ты в порядке?
Она склонилась надо мной.
– Да. – Мой тяжелый вздох шелохнул ее волосы. – Все хорошо.
– Тебе снились кошмары?
– Нет. После того как ты меня разбудила, уже не снились.
Она погладила мою щеку холодной рукой.
– Ты можешь сегодня снова разобрать на запчасти мой фонограф. Делай в этом доме все, что хочешь, только не думай больше об этом сеансе.
– Не буду, – солгала я.
Она еще раз внимательно всмотрелась в мое лицо, прежде чем выйти из моей комнаты и спуститься по лестнице. Оберон обратился к ней, произнеся своим скрипучим птичьим голосом свое имя, а затем я услышала, как за тетей захлопнулась входная дверь.
Полчаса спустя я оделась и вытряхнула из своей черной докторской сумки все, за исключением чистой писчей бумаги и небольшой суммы денег. Спустившись на кухню, я съела яблоко и вынула визитку мистера Дарнинга из маленькой серебряной шкатулки, которую тетя держала рядом со своими кулинарными книгами. Затем я плюхнулась на диван в гостиной, чтобы натянуть ботинки на свои ноги в чулках.
– Кто там? – спросил из своей клетки Оберон.
Я возмущенно уставилась на птицу.
– Кто там? – снова спросил он.
– Я говорила тебе, чтобы ты прекратил это повторять. Это уже не смешно.
Зашнуровав ботинки, я схватила маску и сумку и выбежала за дверь.
Какая-то ворона, каркавшая на соседней крыше, покосилась в мою сторону, что мне нисколько не понравилось. Я надела маску, туго завязав ее на затылке, ускорила шаг и оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что большая черная птица меня не преследует. Ворона взлетела, хлопая большими крыльями, и исчезла среди рыжеющих листьев высокого дуба.
Пройдя три квартала в южном направлении, я поравнялась со зловонным домом гробовщика на противоположной стороне улицы.
На лужайке перед домом четверо мужчин в рабочей одежде торопливо мастерили гробы, и у меня в костях эхом отразился визг их пил.
– Те мальчишки уже не играют на гробах? – спросила я у рабочих.
Седеющий мужчина в маске на худом лице поднял голову, на мгновение перестав пилить.
– Что вы сказали?
– В прошлый раз, когда я здесь проходила, видела, как какие-то мальчики играют на гробах.
– Вы имеете в виду этих маленьких сорванцов, которых мы тут всю неделю гоняли?
– Да.
Мужчина кивнул на поставленные друг на друга гробы поменьше.
– Теперь они вон там.
Я ощутила его слова, как удар в живот. Опустила глаза и сделала вид, что не услышала ответа.
Укрепленные подошвы моих скаутских ботинок гулко стучали по тротуару.
Смерть щелкала зубами, наступая мне на пятки.
Пройдя еще пять кварталов, я вынула из черной сумки визитку мистера Дарнинга, потому что его дом был где-то рядом. Я скользила взглядом по витринам магазинов в поисках фотостудии. Шляпный магазин, театр «Мечта», бакалейная лавка, отели. Наконец я ее увидела, студию Дарнинга, – скромную витрину на северо-восточном углу Пятой улицы.
В двух оконных витринах были выставлены работы мистера Дарнинга: коллекция из двадцати фотографий, по десять в каждом окне. Ни одна из них не была омрачена ду́хами, защитными масками или хотя бы войной. Я увидела младенцев в длинных белых крестильных сорочках и пухлощеких детишек в матросских костюмчиках. Невесты в воздушных вуалях позировали рядом с гладко выбритыми мужчинами в костюмах-тройках. Футболисты школьной команды, одетые в черные джемперы и штаны по колено, сурово смотрели в камеру, сложив на груди руки. Хорошенькая молодая женщина с темными кудрями, собранными на макушке, смотрела на меня бездонными черными глазами. На белой табличке под этой рамкой кто-то написал:
Эти фотографии были так прекрасны, что я невольно заулыбалась под маской.
МИСТЕР АЛОИЗИУС П. ДАРНИНГ
ФОТОГРАФ И ПРИЗНАННЫЙ НИСПРОВЕРГАТЕЛЬ ШАРЛАТАНОВ-СПИРИТУАЛИСТОВ
Звон медного колокольчика известил о моем прибытии. Я вошла в небольшую приемную с тремя дубовыми стульями.
– У меня клиент, – сообщил из-за ширмы мистер Дарнинг. – Подождите, пожалуйста, одну минуту.
– Билли, сиди смирно, – произнес женский голос. – Папа хочет увидеть, как вырос его мальчик.
Стены вестибюля тоже были увешаны фотографиями – аккуратными рядами снимков на золотисто-винных полосатых обоях. В ожидании мистера Дарнинга я принялась разглядывать содержимое рамочек и читать благодарственные письма фотографу за то, что он ловит мошенников. Я смотрела на газетные фото хорошо одетых джентльменов в наручниках, которых держали за локоть неулыбчивые полицейские. Письмо, собственноручно написанное мэром Лос-Анджелеса, осыпало мистера Дарнинга комплиментами: «Целостность, которую вы демонстрируете в это тревожное время, сэр, заслуживает всяческих похвал», «Очень сложно отстаивать то, что вы считаете правильным, в то время как столько людей стремится доказать вашу неправоту. Я от всего сердца благодарю вас за спасение бесчисленного множества семей и жителей Лос-Анджелеса, которым вы не позволили стать жертвами надувательства в эпоху безумия, именуемого спиритуализмом».
От слов мэра у меня по спине пополз холодок. Они перекликались с тем, что написал мне отец:
За ширмой вспыхнул свет. Заплакал ребенок.
Я заглянула за перегородку.
В клубах густого дыма на плетеном стуле, расположенном на фоне холста с изображением цветущего весеннего сада, сидели женщина и ребенок. Мать и сын были в масках, и ребенок задыхался от слез и дыма вспышки, пытаясь сорвать с лица марлю.
– Я думаю, все получилось, миссис Ирвин, – произнес мистер Дарнинг, разгоняя густое белое облако листом плотной бумаги. – Билли, уже все. Ты так хорошо себя вел. Я дам тебе леденец.