Кэт Уинтерс – История ворона (страница 39)

Вернувшись на сельское кладбище, я уже не отвергаю ухаживаний призрака с волосами, перевязанными на затылке лентой. Я даже позволяю ему поцеловать меня под огромной майской луной. Губы у него восхитительно нежны и расточают аромат розмарина, а от рук исходит призрачная дымка, которая вмиг окутывает мою оперившуюся голову. Ткань его фрака касается моей груди и живота, промочив мне корсаж, а измятый шейный платок щекочет шею. От него пахнет мокрой травой. Он называет меня не иначе как «свет души моей», и это настолько мне чуждо, что перья на затылке невольно встают дыбом, но я изо всех сил стараюсь полюбить этот мир красоты и любви.

Красоты и любви – и ничего больше.

Куда более теплые чувства я испытываю к Джейн – призраку девушки, словно сотканному из голубоватого дыма. Волосы у Джейн убраны под сеточку, украшенную лентами – Джейн Стэнард тоже такую носила. Взгляд ее сияющих, словно лунный камень, глаз пробуждает в моей душе пламя. Ее губы кажутся мягкими и нежными, словно розовые лепестки.

Однажды ночью я набираюсь храбрости, подхожу к ней и, опершись на гладкое мраморное надгробие, белеющее рядом, спрашиваю:

– Можно тебя поцеловать?

Она протягивает мне для поцелуя руку, а мне так хочется облобызать ее губы!

Сердце мое разлетается на тысячу осколков.

Я вдруг понимаю, какие муки испытывает Эдди, когда тоскует по женщинам, с которыми ему быть не суждено. Внутри поселяются боль и тоска.

Остаток ночи я провожу на колокольне, в бескрайней печали, не зная, что мне делать теперь, когда я познала волнующий вкус всемогущей любви и красоты.

На смену весне приходит лето. Погожими деньками солнце пробивается сквозь зеленую листву, и к востоку от Голубого хребта повисает голубоватая дымка, полностью оправдывая его поэтичное название. Я много брожу по холмам, окружающим Шарлоттсвилль, знакомясь с каждым ущельем, каждой крутой вершиной, каждым дубом и кленом. Я знаю всех, кто возделывает эти земли, начиная с европейских иммигрантов и заканчивая потомками героев Войны за независимость и темнокожими семьями, владеющими этими землями еще с прошлого века. Я бесшумно скольжу за деревьями, чтобы меня никто не заметил, но по удивленным глазам местных жителей, по их испуганной дрожи понимаю, что они чувствуют мое присутствие.

Мой поэт тоже часто отправляется на природу в поисках красоты. Гулкий стук его сердца разносится по лесистым склонам, но, увы, поэта всегда сопровождает О’Пала, чьи шумные, неуклюжие шаги нарушают покой в моей Аркадии – он то и дело наступает на трескучие ветки и топчет молодую зелень.

Одним июльским днем, когда университетские колокола поют мрачную панихиду по основателю этой обители знаний, мистеру Джефферсону, мой поэт отправляется к озеру, где однажды сочинил стихотворение «Озеро», на которое я его вдохновила. С собой он несет походный писательский ящичек, и это обстоятельство возбуждает во мне особый интерес.

Следом за ним, крадучись, словно пантера, идет Гэрланд – эта чума, эта язва, отравляющая мой рай.

Я взбираюсь на пару веток выше. Пропахший сладковатым запахом сосен ветерок доносит до меня зов Эдгара. Он снова цитирует первые строки «Тропы Гигантов» Уильяма Гамильтона Драммонда:

Мой одинокий гений с берегов родных, Явись мне из пещеры, с дола, с гор седых! Пока гляжу на бурный океан, Пускай проснется вдохновенья ураган!

– В самом конце садовой дорожки, выложенной камнями, – начинаю я шепотом, так, чтобы услышал один только Эдгар, – стоит дама в белом платье, льнущем к ее ногам. В ее алебастровых руках – тарелка лазурного цвета, полная зерен, и к ней слетаются голуби; они усаживаются по ее краям, лакомятся и нежно курлычут. Эта дама, больше похожая на ожившую греческую статую, носит на своих густых каштановых волосах изящную сетку, украшенную ленточками. Она поднимает глаза, улыбается и говорит голосом, от которого перехватывает дыхание, от которого впору лишиться чувств:

– А это, должно быть, друг Роба! Очень рада нашей встрече, Эдгар. Я безмерно любила твою талантливую матушку. На сцене я видела ее всего раз, когда была еще совсем маленькой, но отчетливо помню ее прекрасное лицо и голос. Ты подойди ко мне поближе, не бойся! – Она ставит тарелку с зернышками на скамейку и манит к себе жестом. – Иди сюда! Я тебе покажу кроликов и голубков моего Роба, а ты мне расскажешь о своих стихах!

– Вдруг ее освещает вспышка яркого света, – продолжаю я шепотом, – и сетка падает с волос, освободив прекрасные локоны из плена. Сад вдруг преображается и превращается в солнечный берег древней Трои. Теперь уже тебя манит к себе Прекрасная Елена, море осыпает тебя дождем соленых капель, а где-то в небе кричат чайки…

Устроившись среди сосен у озера, поэт опускает перо в баночку со свежими чернилами, тотчас разливающую насыщенный, царственный аромат по всей холмистой округе. Несмотря на то что Эдгара неотступно преследует беспощадная тень сатирической музы, он склоняется над своим ящичком, который он раскрыл и перевернул, соорудив некое подобие стола, и начинает едва слышно бормотать самые изысканные стихотворные строки, какие мне только доводилось слышать:

Елена! Красота твоя – греческий… нет, финикийский… нет… Елена! Красота твоя — Никейский челн дней отдаленных, Что мчал меж зыбей благовонных Бродяг, блужданьем утомленных, В родимые края![19]

Глава 37

Эдгар

Где-то в середине лета, в один из субботних вечеров я наконец решаюсь сесть за игорный стол вместе с Эптоном и его товарищами. На пороге меня встречает широкоплечий блондин по имени Сэмюэл. Раньше я его ни разу не видел. В руках у него блестит золотистая табакерка.

– Не желаешь нюхнуть табачку, По? – спрашивает он.

– Нет. Я вырос в семье торговца табаком и потому стараюсь избегать табачного мира, особенно теперь, когда наконец обрел свободу.

– Что ж, понимаю, – говорит Сэмюэл, а потом пинком закрывает дверь и берет себе немного нюхательного табака из табакерки. Вдохнув щепотку левой ноздрей, он гнусавит: – Добро пожаловать.

– Благодарю.

– Здравствуй, По! – оживленно приветствует меня Эптон и бросается пожимать мне руку, вскочив из-за стола. – Как же я рад, что ты наконец решил к нам наведаться!

– Господа, перед вами Поэт с большой буквы! – заявляет собравшимся Филипп Слотер, сидящий рядом, и похлопывает меня по спине. А потом тянется к Сэмюэлу, берет себе немного табака и вдыхает его раскрасневшимся носом.

– Добро пожаловать, мистер По, – приветствует меня один из игроков, сидящих за столом, и я с изумлением узнаю в нем коменданта Джорджа Вашингтона Спотсвуда. Он перемешивает колоду, а рядом с ним поблескивает бокал с остатками бренди.

– Выпей чего-нибудь и пододвигай к нам стул, – командует Эптон. – Мы как раз собирались начать новую партию.

– Благодарю, господа. Очень признателен.

Я зачерпываю немного пунша из большого стеклянного сосуда, но запрещаю себе пить, пока не выиграю хоть немного денег. Сегодня выпивка пахнет уже не так сладко – а значит, велик риск, что от нее я захмелею в мгновение ока. Я пододвигаю стул к столу и ставлю бокал как можно дальше от себя.

– Каковы твои успехи в «мушке», а, По? – интересуется Эптон, а потом подносит к губам бокал и улыбается так широко, что на щеках проступают веснушки.

– Ни разу в нее не играл, – признаюсь я, и все тут же принимаются дружелюбно и терпеливо разъяснять мне правила.

Не успели мы еще приступить к самой игре, как в комнату входит Гэрланд, вызвав бурные аплодисменты и радостные возгласы собравшихся, которые явно души в нем не чают. Он опускается на стул позади меня. По вполне очевидным причинам денег у него нет, поэтому поставить ставку он не может и просто наблюдает, как я кладу взятые в долг доллары в «общий котел».

Между партиями Гэрланд наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Ты куда лучше и умнее этого отребья, По. И без труда их обыграешь. И спасешься от бедности.

В ходе второй партии я выкладываю все пять своих карт (три из которых по масти пики) и раздосадованно скриплю зубами, когда другие игроки выбрасывают на расцарапанную столешницу более выигрышные комбинации. Все деньги в итоге достаются Эптону, а должность раздатчика карт переходит к Уильяму Сьюэллу.

Ветер колотится в ставни Эптона, огоньки свечей трепещут. Свет тревожно подрагивает на лицах присутствующих, делая их похожими на золотистых призраков с выколотыми глазами. Мне вдруг вспоминается студент по имени Стерлинг Эдмундс, который недавно вернулся в университет. Его на время отстраняли от занятий: он жестоко избил однокурсника плетью из воловьей кожи за то, что тот жульничал во время карточной игры.

«Мы – бесподобные юные чудовища, вот кто мы такие, – думаю я, рассматривая золотистые лица. – Еще один крохотный шаг – и мы переубиваем друг друга».

Увы, удача сегодня явно не на моей стороне – я проигрываю партию за партией, бессильно наблюдая, как мои однокашники вместе с мистером Спотсвудом загребают себе мои монеты и банкноты. Крохотными глотками я пью «персик с медом», чтобы успокоить нервы, но меру блюдý, чтобы ни в коем случае не потерять самообладания.

Часы бьют полночь – бьют так немилосердно и оглушительно, что у меня едва не рвутся барабанные перепонки. Из комнаты Эптона я выхожу нетвердой походкой, с пустыми карманами, с одурманенным разумом.