Кэт Уинтерс – История ворона (страница 20)

Остальные духи, которые тоже, вероятно, почувствовали страх и боль Элизабет, попрятались за надгробиями – а некоторые, взбаламутив воздух, поспешили подальше.

– Эдди могла ждать куда более страшная участь, – заверяю я Элизабет, – чем знакомство с мрачной музой.

Элиза По отворачивается от меня, горестно рыдая. Звуки ее плача напоминают вой ветра.

Я подхожу чуть ближе.

– Я сделаю его жизнь выдающейся, миссис По, если он только согласится посвятить всего себя искусству.

Она по-прежнему не поднимает на меня глаз.

– Он способен подарить людям то, чего они так отчаянно жаждут: надежду на жизнь после смерти, – продолжаю я и делаю еще шаг вперед. – Стишки о любви с годами выходят из моды, и зачастую грядущие поколения начинают считать их чересчур наивными и сентиментальными. Людская любовь к юмору и сатире тоже недолговечна, а эпические приключения перестают казаться столь захватывающими, когда появляются новые герои и новые подвиги. Но людской страх и любопытство перед лицом смерти не исчезнут до тех пор, пока существует сама смерть.

На этих словах Элиза По оборачивается.

– И я не в силах изменить свою сущность и стать милее и красивее, чем я есть, потому что мое нынешнее обличье, – я легонько хлопаю себя по щекам, – уже и без того приукрашивает и маскирует мою истинную суть. Я вовсе не девушка. Я – зловещая тень.

Элиза По понимающе кивает:

– Если ты и впрямь такая, какой должна быть его муза, тогда в самом деле не стоит меняться в угоду чужим мнениям.

– А как твоя муза убедила тебя посвятить свою жизнь искусству? – спрашиваю я.

– Ах… моя муза… – Мама Эдгара печально улыбается, и ее свечение становится небесно-голубым. – Моя матушка была актрисой, так что я совсем не испугалась, когда, впервые выйдя на сцену, увидела его. Мне было всего девять. После моего выступления зрители громко захлопали в ладоши, и вдруг я увидела, как из канделябра выскочило прекрасное, сказочное создание, лучезарное и ангелоподобное, с кривой усмешкой, указывающей на отменное чувство юмора. И прямо на моих глазах превратилось в соловья!

– Так быстро? – нахмурившись, уточняю я.

– Потом все говорили мне, что я пела как настоящая соловушка!

Меня охватывает приступ паники.

– Как же получилось, что всё произошло так скоро? Почему же у меня так не выходит?

Элиза вновь направляется к своей безымянной могиле.

– Благодаря музе я ощутила несравненное удовольствие – искреннюю радость и наслаждение, какие всегда чувствует артист, выступая перед публикой. Когда муза показала мне свое лицо, искусство стало для меня жизненно необходимым, как воздух, и я ощутила готовность пожертвовать всем на свете, лишь бы только моя муза всегда была рядом, – рассказывает Элиза, присев на заснеженный край своей могилы. – Вот почему много лет назад я оставила своего первенца, Генри, в Балтиморе, с дедушкой и бабушкой. Я жить не могла без своей музы. В ней текла моя кровь, в ней теплилась моя душа – пожалуй, даже в большей степени, чем во мне самой, – рассказывает она и поудобнее устраивается на клочке промерзшей земли. – Эта беседа чрезвычайно меня опечалила, сказать по правде. Слишком устала я от воспоминаний. Не стоит тебе, Линор, такой ранимой и хрупкой, бродить по этому городу в одиночку. Возвращайся домой и помоги моему дорогому Эдгару преодолеть все невзгоды и горести.

Я делаю шаг вперед, намереваясь попросить у нее совета о том, как же мне пережить переезд Эдгара в университет, но Элизабет тускнеет, бледнеет и наконец совсем пропадает из вида, напевая первые строки знаменитой песенки «Никто не хочет жениться на мне», которую часто поют в английских театрах и которую так любит насвистывать Эдгар.

Я взбираюсь на холм, где разбито кладбище Шокко-Хилл, чтобы отыскать дух Джейн Стэнард и насытиться ее восторгами в адрес стихов Эдди, вдоволь напиться ее целомудренным обожанием, а может даже, полакомиться тоской и горем моего поэта, витающими над ее могилой.

– Десять часов! Никаких происшествий! – зычно сообщает голос ночного сторожа откуда-то с соседней улицы. Оттуда же, с севера, раздается лай и рычание собак.

О боже!

Позабыв о своем плане, я кидаюсь в сторону «Молдавии» в страхе, что вот-вот столкнусь с кем-нибудь – с человеком ли, с чудовищем ли, – и то и дело оглядываюсь, чтобы удостовериться, что меня не преследуют.

И на полном ходу в кого-то влетаю.

Сильные руки крепко хватают меня в темноте.

– Кассандра?

Встряхиваю головой, чтобы привести себя в чувства, и обнаруживаю, что меня держит не кто иной, как Джон Аллан. Он крепко сжимает мои запястья и внимательно глядит на меня сверху вниз.

– Не меня ли ты ищешь? – интересуется он.

Я вырываюсь из его хватки. Исходящий от него резкий запах пота и табака ничего, кроме омерзения, не вызывает. На лбу у него поблескивают липкие капли пота, а золотые пуговицы на жилете застегнуты сплошь неправильно, будто он одевался в большой спешке.

– Десять часов, никаких происшествий, – вновь сообщает ночной сторож, успевший уже подойти к нам ближе. Где-то во мраке неподалеку от нас разносится неприятное хлюпанье людских и звериных шагов.

– Мне нужно спрятаться! – вскрикиваю я, прикрывая руками ожерелье из человечьих зубов у себя на шее. – Спрячь меня!

– Эй! – кричит сторож откуда-то сзади. – А не то ли это чудище, что не так давно бродило по нашему городу?

Глаза Джона Аллана злобно округляются, а рот перекашивает гримаса. Его застали наедине с музой, чего он явно не в силах вынести.

– Эдди, пожалуйста, спрячь меня! – молю я, пытаясь скрыться от преследователей у него за спиной.

– Эдди? – переспрашивает он.

Стоит мне осознать свою оплошность, как кровь моментально стынет в жилах.

– Это та самая демоница? – спрашивает сторож.

– Джок, уверяю тебя… Я… я позвала Эдгара случайно. Прошу, не надо…

– Именно так, – кричит сторожу Джон Аллан, хватает меня за локти и разворачивает вперед. – Эта подлая змеюка хотела напасть на меня!

Он злобно толкает меня к сторожу, тот приподнимает фонарь, чтобы лучше видеть, и в ужасе отшатывается, разглядев мое лицо. Рядом с ним стоит румяный незнакомец с мушкетом и держит на привязи стаю гончих, до предела натянувших поводки. Псы рычат и лают, прижав к голове уши, опустив хвосты и обнажив клыки – они готовы вцепиться в мое жуткое, тесное, человеческое тело, в котором мне лучше было бы никогда не оказываться. Зря я так поспешила явиться миру.

Оттолкнув Джона Аллана, я со всех ног бегу на юг.

– Схватить ее! – вопит сторож, и его помощник спускает собак.

Псы несутся за мной по наклонной улочке, запруженной грязью и талым снегом.

Мой поэт – превосходный бегун, и мне, Слава Небесам, передался его талант бегать с проворством Аталанты[12], но псы неотступно несутся следом, утробно рыча и мощно ударяя сильными лапами по земле. Я лечу сквозь мрак в одолженных мне коричневых башмаках, высоко приподняв пышные юбки, чтобы ноги работали в полную силу. С тихим стоном, надрывно дыша, я прикладываю все силы, чтобы только успеть к реке Джеймс, где меня ждет убежище, и не поскользнуться, и не упасть.

В воздухе появляется узнаваемый запах пристани – пахнет дегтем, смолой, речной водой.

То и дело я ненароком наступаю в лужи, мечусь между амбарами и пивоварнями, а мрак всё сгущается, и туман так и липнет к коже. Псы рядом, они лают уже совсем близко!

Боже мой! Совсем близко!

Лунный свет мерцает на черных речных водах. Мои ноги отчаянно стучат по деревянной Ладлэмской пристани, где моему поэту однажды удалось сбежать от меня и от тоски по Джейн Стэнард – в тот день он поспорил с каким-то юнцом, утверждавшим, что Эдгар не сможет доплыть до Уорвика, – и на глазах у десятков зрителей нырнул в реку и проплыл шесть миль под ослепительным июньским солнцем.

Следуя его примеру, я с разбега бросаюсь в речные воды и с оглушительным всплеском, наполнившим мне рот и легкие струей ледяной воды, камнем иду ко дну, сбитая с курса, слабая, совершенно растерянная и напуганная.

Часть вторая

побег в шарлоттсвилль, Виргиния

– 12 февраля, 1826 —

Я не таким был с детских лет, Как прочие; открылся свет Иначе мне…[13]

Глава 17

Эдгар

Мы с отцом покидаем дом на рассвете. Вся восточная часть неба залита пурпурно-золотистыми красками, от вида которых сердце мое наполняется надеждой. В легком ветерке чувствуется вкус долгожданной свободы.

Перед домом, на подъездной дорожке, старина Джим пожимает мне руку, желает всего наилучшего и добавляет, что меня «здесь будет очень не хватать».

– Я тоже буду очень по всем скучать! – восклицаю я, стараясь не дать волю чувствам, хотя мой голос всё равно предательски подрагивает. – Спасибо, Джим! – Его руку я пожимаю особенно крепко и благодарно, ибо он согласился доставить Эльмире мое прощальное письмо, в котором я заверяю свою тайную возлюбленную в крепости моих чувств.

Я забираюсь в наш экипаж и сажусь напротив отца, поправив фрак, чтобы не измять его. Дэбни закрывает за мной дверь.

Матушка наблюдает за нами из окна гостиной, вместе с Джудит и тетушкой Нэнси. Пока мы обменивались прощальными объятиями, она так горько рыдала, что в конце концов упала в обморок. Джудит тут же побежала за нюхательной солью, а мы с тетушкой Нэнси уложили матушкино безвольное тело на ярко-красный диван. Меня и самого чуть не вывернуло наизнанку. Отец воспринял необходимость задержать наш отъезд с огромным недовольством.