KET LAP – Племенная Квота (страница 1)
KET LAP
Племенная Квота
Глава 1. Ночная облава
Запах подвала не просто ощущался — он жил здесь, как грибок, как плесень, как нечто, обретшее собственную волю. Смесь ржавого железа, отработанного машинного масла и крысиных испражнений оседала в лёгких, дубила кожу, пропитывала одежду так, что не отстирать до конца жизни. Мира перестала замечать эту вонь года полтора назад. Вернее, заставила себя не замечать — потому что брезгливость в подполье была непозволительной роскошью, а ещё потому, что настоящая бета должна вонять. Не пахнуть. Не источать. Именно вонять. Серая масса не благоухает.
Ладони скользнули по днищу грузового дрона — старая модель «Шершень-4», списанная армейская рухлядь. Контрабандисты переделывали такие под перевозку живого товара, и Мира знала здесь каждый болт, каждый сварной шов. Топливный инжектор подавался туго — она налегла плечом, чувствуя, как привычно заныл шрам между лопаток. Тот самый, что тянулся от позвоночника до нижнего ребра, — память о подпольной операционной, запахе карболки и боли, которую не брал даже самый сильный наркоз.
Пять лет назад хирург-отступник, старик с трясущимися руками и глазами, повидавшими слишком много, вырезал её настоящие омежьи железы. Выскоблил дочиста. Вшил муляжи — импланты, которые должны были обмануть любой сканер. «Ты перестанешь быть собой, девочка, — сказал он тогда, вытирая скальпель. — Но другие перестанут тебя чуять. Выбирай, что важнее».
Она выбрала. И заплатила. Две недели горела в лихорадке, на грани сепсиса, в каморке без окон, где стены были такими тонкими, что слышно было, как соседи-беженцы молятся своим старым богам. А когда выжила, встала и пошла работать. Механиком. Грузчиком. Кем угодно, лишь бы не лечь под систему.
— Шевелись, Ржавая! — Бригадир Торн — бета с рожей, перекроенной то ли в драке, то ли в промышленном прессе, — пнул её рифлёной подошвой в бедро. — Клиент ждать не любит. У него, знаешь ли, нервы.
Мира не ответила. Не подняла головы. Только звук издала — низкий, гортанный, утвердительный, — и продолжила затягивать гайку. С Торном так было безопаснее: меньше слов, меньше поводов для его мутного внимания. За пять лет она выучила повадки каждого в цеху, и Торн, при всей своей гнилой натуре, был предсказуем — ему хватало самого факта подчинения.
Он харкнул на бетон, буркнул что-то про «бесполезных самок, которые много о себе думают» и убрался в свой закуток.
Мира позволила себе выдохнуть. И ухмыльку — кривую, больше похожую на оскал, ту, что появлялась у неё всякий раз, когда очередной болван не замечал очевидного. Если бы он знал. Если бы хоть одна живая душа в этом подвале знала, что прячется под слоем грязи, под фальшивыми имплантами, под химическими подавителями, которые она пила, как воду.
Омега. Не просто омега — нелегальная, незарегистрированная. Государственная собственность, у которой хватило глупости и отчаяния сбежать.
Пальцы непроизвольно коснулись шеи — точки над левой ключицей, где прятался крошечный, едва заметный шрам от инъекционного порта. Три года назад хакер по имени Виктор — нервный гений с вечно бегающим взглядом — поставил ей идеальный чип. «Такие только у любовниц из Верхнего города, — хвастался он, облизывая губы. — Система думает, что ты — бета, и даже не переспрашивает». Виктор взял плату бриллиантами, вынутыми из материнского кольца, и собственным зубом, который Мира выбила себе сама, чтобы не возиться с обезболивающим. Зуб, кстати, прижился у него отлично — она потом видела, как он улыбается новым клиентам.
Пять лет. Шестьдесят месяцев. Почти две тысячи дней, в каждый из которых можно было сорваться — и не сорвалась. Ещё пара месяцев, и скопленных денег хватит на билет в Сопредельные Земли. Туда, где нет Племенного Кодекса, нет Фертильного Корпуса, нет альф с их коллекционерской одержимостью и правом первой ночи. Где можно просто быть — не прятаться, не врать, не вздрагивать от каждого стука в дверь.
Дрон загудел, оживая. Топливный инжектор схватился плотно, диагностический экран моргнул зелёным — можно сдавать. Мира обтёрла ладони о ветошь и потянулась за сигаретой. Дрянь редкостная — дешёвый табак, бумага, отдающая хлоркой, — но хоть что-то, хоть какая-то пауза перед следующей машиной.
В этот миг люк наверху взорвался.
Не открылся — именно взорвался. Полыхнул ослепительной белизной и стальным воем, и в цех посыпались люди. Фигуры в чёрном, в формованной броне, с эмблемой скрещённых генов на грудных пластинах.
Фертильный Корпус.
— НА ПОЛ! ВСЕМ ЛИЦОМ ВНИЗ! РУКИ ЗА ГОЛОВУ!
Голосовые модуляторы превращали команды в механический лай, лишённый пола и человеческих интонаций. Бригадир Торн рухнул первым — даже не рухнул, а как-то осыпался, будто мешок с костями, и завизжал на одной ноте. Остальные работяги — десяток сменщиков-бета — попадали ничком, прижимаясь к бетону с готовностью людей, которые знают: чем быстрее ляжешь, тем выше шанс, что не пристрелят просто так.
Мира опускалась медленно. Не падала — опускалась. Контролируя каждое движение, каждый угол сгибающегося колена. Страх был. Липкий, студёный, он полз откуда-то из живота к горлу, сжимал внутренности ледяной ладонью. Но она уже знала: паника — не помощник. Паника убивает быстрее пули.
Они здесь не за ней. Это стандартный рейд. Проверят чипы, сверят базы — и свалят в следующую дыру. У неё безупречная подделка, у неё импланты, у неё пять лет опыта притворства. Главное — не дышать в сторону альф. Не встречаться глазами. Быть серой, быть никакой, быть массой.
Она сцепила пальцы на затылке. Опустила взгляд в пол.
Солдаты рассредоточились по цеху чёткими, отработанными движениями. Грохот подошв. Вспышки ручных сканеров — синие лучи заскользили по спинам, считывая подкожные чипы.
— Бета, регистрационный 45-КС-9902, — докладывал женский голос. — Бета, 67-ЛМ-3341…
Мира прикрыла глаза. Дышала размеренно, стараясь унять молот в груди. Её очередь приближалась, отсчитывалась шагами, расстоянием, количеством тел между ней и солдатами.
— Бета, 23-ДР-7718, — раздалось над головой.
Она выдохнула. Тихо. Сквозь зубы. Чип сработал, как надо.
— Гормональный скан.
Чья-то рука — тяжёлая, закованная в бронированную перчатку — толкнула её голову вперёд, задирая подбородок. Холод сканера обжёг кожу над позвонками, там, где поддельные железы соприкасались с нервами. Вспышка. Ещё одна.
Пауза.
— Сбой сканирования. Повтор.
Пластина вжалась в шею снова — на этот раз до боли, до белых искр под веками. Мира сцепила зубы. Старые модели глючили на подделках — это случалось. Главное, чтобы не включили запасной протокол.
— Внимание. Несоответствие гормонального рисунка. Требуется молекулярный анализ.
Внутри что-то лопнуло. Беззвучно. Обречённо. Молекулярный анализатор брал не кровь, не мазок — он нырял в саму ткань, считывал структуру белков, и не существовало подделки, способной его обмануть.
— У меня регистрация беты. — Голос прозвучал ровно, даже скучающе. — Оборудование барахлит. Напишите рапорт в техотдел.
Солдат — шлем скрывал лицо, но плечи, рост, разворот корпуса выдавали альфу — негромко хмыкнул. И коротко, без замаха, ударил её в поясницу. Туда, где не останется отметин, но где каждый нерв взорвётся на минуту.
Мира согнулась, ловя ртом воздух, ставший вдруг густым, как смола. Перед глазами плавали багровые сполохи. Она не вскрикнула. Только челюсти стиснула так, что эмаль скрипнула, а где-то в глубине души поднялось холодное, злое: «Беги отсюда. Немедленно. Сейчас». Но бежать было некуда. Четверо у выхода. Ещё двое с парализаторами у лестницы. Весь цех в оцеплении.
Солдат с анализатором — уже другой, прибор в руке напоминал пистолет с длинной иглой — присел рядом. Мира дёрнулась, когда остриё вонзилось над ключицей, крошечный зонд проник в мягкие ткани, считывая то, что нельзя подделать.
Тишина. Долгая. До звона в ушах.
Потом молекулярный анализатор пискнул — тонко, пронзительно, — и механический голос, лишённый интонации, произнёс:
— Выявлена особь категории «омега». Гормональный профиль: угнетённый, дестабилизированный. Зафиксированы импланты-имитаторы. Особая примета: постхирургическое отсутствие нативных желёз. Статус: НЕЛЕГАЛЬНАЯ. Подлежит немедленному изъятию. Статья 7 Племенного Кодекса.
Цех замер. Даже те, кто лежал лицами в пол, затаили дыхание — слышно было, как капает масло из неисправного патрубка.
— Омега, — протянул солдат с ленцой, в которой проступило что-то новое. Не гадливость — азарт. Голодный, охотничий. — Надо же. В этакой крысиной норе. И сколь долго ты бегала, сучка?
Мира подняла голову.
Всё, чему её учили с детства, — подчиниться, замереть, упасть, показать горло, — орало сейчас в каждой клетке тела. Инстинкт выживания требовал одного: сдайся, и, может быть, тебя не разорвут сразу. Но она пять лет душила в себе омегу. Пять лет травила её блокаторами. Пять лет притворялась существом, не имеющим запаха, не имеющим ранга, не имеющим ценности. И сейчас, на краю, когда всё уже рухнуло, — она не собиралась унижаться перед теми, кто пришёл забирать её, как вещь.
Она посмотрела в глаза солдату. Прямо. В упор. Без просьбы, без страха, без тени того, что должна была испытывать омега перед альфой.
— Достаточно долго, — ответила она. — Достаточно, чтобы выучить одно: такие, как вы, — просто пушечное мясо. Отработанный материал для системы, которой плевать, сдохнете ли вы сегодня или через год. Вы делаете грязную работу, а потом Корпус утилизирует и вас. Когда кончатся омеги — примутся за альф.