Кэсси Крауз – Потерянные Наследники (страница 27)

— Алин, нам здорово досталось в детстве. Тебе лучше не обращать внимание на ее слова, чем рассказывать ее близнецу то, что он знает лучше тебя.

— Это не значит, что люди вокруг такие же, как члены вашей семьи! Мы хорошие! — Возразила девушка.

— Я знаю, малыш, я знаю, — боковым зрением я поймал на себе смягчившийся взгляд Алины. Она нежно скользнула пальцами по моей щеке и стала следить за дорогой.

В том и крылась причина, по которой мы ехали в оранжерею все вместе. Чтобы Агата немного подзарядилась верой в людей перед тем, как завтра эту самую веру безжалостно растопчет каблук нашей матери.

Несмотря на скорость, с которой мы летели по полупустым улицам, когда я парковался у ворот Ботанического сада, машина Томаса уже была на месте.

— Я не хочу, чтобы этот громила шёл вместе с нами! Вдруг он напугает твоих стариков до смерти? Тогда Адриану придётся оплачивать им не оранжерею, а похороны! — Выпалила Агата, бросаясь нам навстречу.

Личико Алины скривилось от возмущения, но у нас на глазах Томас влепил моей сестре легкий подзатыльник. Глядя на ее перекошенный от гнева рот, я не мог сдержаться от хохота.

— Я тебя предупреждал! — Томас невинно вскинул брови, когда Агата размахнулась, чтобы съездить ему по лицу. Когда телохранитель ловко перехватил ее руку, лицо Алины, к моему великому счастью, расползлось в довольной улыбке.

А те двое так и стояли под начавшейся метелью, почти уперевшись лбами и свирепо пожирая друг друга глазами.

— Ну хватит, — я наконец решился разрушить их немое противостояние, заметив, что Алина уже начала пританцовывать от холода в своей коротенькой курточке.

У меня действительно защемило сердце, когда двери Северной оранжереи с тихим скрипом сомкнулись за нашими спинами. Будто мы шагнули в другое измерение, будто бы я, спустя долгие насыщенные жизнью месяцы, вернулся обратно в деревню на каникулы, где время замедляло свой бег. Я набрал полные лёгкие таких бесхитростных, таких обезоруживающе домашних запахов, витавших вокруг нас, и глупейшая улыбка сама растянулась на моем лице. Пахло пирогами, мандаринами и еловыми иголками, а из глубины оранжереи из граммофона доносились потрескивающие ноты времён года Вивальди. Я оглянулся на Агату: та вся сжалась под натиском совершенно новых, непонятных ощущений и запахов, и широко распахнутыми от удивления глазами разглядывала стеклянную крышу.

— Охренеть… — выдохнула она, а Алина только улыбнулась, принимая из рук Томаса пальто.

— Вы так одинаково реагируете, — шепнула она, когда я наклонился к ней, чтобы поцеловать, не в силах сдержаться от переполнявшего меня предвкушения. Как мальчишка из фильма, что в рождественское утро бежал к елке за подарками.

— Я проверю, быть может и вправду послышалось, — донёсся до нас приближающийся голос бабушки, Анны Ивановны, — о, гляди-ка, и не совсем оглохла ещё! Здравствуй, моя рыбонька золотая! — Она звонко чмокнула подскочившую к ней Алину и, ласково обнимая одной рукой прильнувшую к ней девушку, потянула вторую ко мне, — Андрюша, я так рада, что и ты здесь, давай-ка и тебя обниму!

И я, пропустив мимо ушей поправку Агаты насчёт моего имени, шагнул к этой почти незнакомой мне старушке, что обняла меня, как собственного внука, накрыв своим теплом и непередаваемым ароматом чего-то родного и совершенно необъяснимого. Это была всего лишь белоснежная пуховая шаль, укутывавшая ее плечи, но, думаю, именно так пахла родительская любовь.

— Сколько же сегодня гостей у нас! — снова заговорила Анна Ивановна, когда Алина упорхнула в глубину оранжереи, чтобы поздороваться с Михаилом Васильевичем. Агата же беспомощно таращилась на меня из своего угла так, будто я стал сектантом.

— Андрюша, вы же одно лицо! Это твоя сестричка, о которой ты нам рассказывал? — Старушка ласково улыбнулась, от чего паутина морщинок ярким рисунком расчертила ее лицо. Томас почти незаметно подтолкнул Агату в направлении Анны Ивановны.

— Доброе утро, рада познакомиться, меня зовут Агата, — скороговоркой выдала она, протягивая для пожатия руку. Бабушка мягко рассмеялась и ловко притянула мою в конец обалдевшую сестру к себе на грудь.

— Иностраночка, по дому не тоскуешь на нашем севере? — Ласково спросила она, поглаживая Агату по волосам. Мы с Томасом внимательно следили за моей сестрой, уткнувшейся носом в плечо Анны Ивановны, опасаясь, как бы та не выдала нечто, в своём репертуаре, но нет.

— Я дома, — спокойно отозвалась Агата, распрямляясь.

— А это что за красавец? Не стой в дверях! Какую думу там думаешь?!

— Я Томас, — представился телохранитель, с готовностью приближаясь и наклоняясь для объятий.

Когда же мы, миновав кадки с пальмами и грядки с засохшей землёй, вышли к беседке, где все так же пыхтел самовар, стал понятен запах еловых иголок. В самом центре оранжереи в большом железном ведре стояла самая ободранная, самая щуплая и длинная ель, которую нам с Агатой когда-либо доводилось видеть. Но то, с какой любовью Михаил Васильевич обхаживал и нахваливал ее, просто не позволяло нам взглядом или смешком оскорбить ее.

— Ребятки! Как вы вовремя! Самое время наряжать нашу красавицу! Алюшка, дружочек, пока я знакомлюсь, принеси коробку с игрушками, пожалуйста.

Спустя пятнадцать минут коробка была изъята на свет божий, пластинка в граммофоне сменена, и вся оранжерея утонула в бурлящем нотном потоке джаза.

Агата все никак не могла взять в толк, в чем же крылся подвох, в какой момент будут сброшены маски радушия и тепла, а на смену неподкупной заботе придут деньги, выпивка и семейные разборки. Мне так хотелось крикнуть ей, что этого не случится! Здесь не случится. Но я понимал, что скоро она сама расслабится и ожидание подвоха растворится в этой непередаваемой атмосфере.

Мы никогда не наряжали ёлку. Никогда не видели прежде гирлянду со стеклянными огоньками, которую нужно было распутывать и раскладывать на хрупких еловых ветках с такой осторожностью, словно это было тончайший императорский фарфор. Никогда не рылись в огромной картонной коробке, забитой салфетками и газетными обрывками, куда любовно были завернуты новогодние игрушки. В нашем детстве это были идеально ровные бесчувственные шары разных размеров, строго выдержанные в цветовой стилистике рождественской вечеринки. А тут! Не было ни одной одинаковой игрушки! Расписанные вручную деревянные санки, жар-птицы из дутого стекла, шарики, посыпанные бисером и блёстками, домики с нарисованными окошками, всевозможные зверьки, конфеты из цветного стекла.

А ещё, наши рождественские деревья не были колючими, со своими мягкими упругими и пышными ветками. А тут… нужно все было делать с особой осторожностью, чтобы не уколоться и не уронить одну из тех уникальных игрушек, которые встретили новых годов больше, чем любой из нас, прибывших в католический сочельник к этой настоящей русской ёлке. Этим игрушкам нечего было бояться. Никто не выбросит их вместе с елкой, как это всегда делалось у нас. Пройдёт месяц, и они также заботливо будут уложены в коробку до следующей зимы. Впрочем… к чему я все это рассказываю, все вы и так это знаете.

Агата, стоя совсем близко к ёлке, задумчиво разглядывала стеклянного щенка, что лежал у неё на ладони с отколотым ушком. Я догадывался, что занимало ее мысли в тот момент. Она впервые сожалела о рождественском великолепии, что свершилось в нашей квартире накануне. Один звонок и одна стопка купюр, и стая дизайнеров приезжала с готовым проектом украшения дома. Безликим, вычурно-искусственным и бездушным. Не хранящим никаких воспоминаний, не оставляющим после себя ничего.

— Ну-ка, Алюшка, неси стул, будешь звезду надевать!

Голос Михаила Васильевича вывел Агату из оцепенения, она ещё немного покрутила собачку в руке и, повесив игрушку, отошла от ёлки.

— Зачем же стул, — я улыбнулся, — Алин, иди ко мне!

Девушка приблизилась и, не успела она сообразить, как я нагнулся и, обхватив ее за колени, легко водрузил себе на плечи. Алина радостно завизжала и вцепилась мне в свитер.

— Не урони меня, — предупредила она.

— Никогда, — прошептал я. Приняв из рук Томаса большую пятиконечную алую звезду, я передал ее Алине, а она осторожно насадила ее на еловую верхушку. Я отступил подальше, чтобы полюбоваться на законченную работу.

Никакой системы, никаких пропорций, никакой логики. Это была самая красивая елка в моей жизни. А судя по тому, как блестели Агатины глаза, и в ее тоже. Я спустил Алину на пол и прижал к своей груди, когда Анна Ивановна начала кричать:

— Раз-два-три! Елочка! Гори!

— Матушка, не достаточно громко, — прокряхтел Михаил Васильевич, согнувшись где-то позади ели, — а ну-ка! Все хором!

И мы крикнули. Все мы прокричали, чтобы елка зажглась. Огоньки вспыхнули разом, от чего Агата взвизгнула от неподдельного восторга. Голубые, оранжевые, красные, зеленые и желтые лампочки подсвечивали прозрачные стеклянные игрушки, наполняя их таинственным, почти волшебным сиянием, погружая нас в настоящее детство, где дети оставляют деду морозу молоко и печенье, слушают сказки и верят в волшебство. Агата почти пританцовывала от радости, глядя как горящая звезда и огоньки отбрасывали причудливые блики на стеклянный потолок.

Анна Васильевна сменила пластинку, и бархатный голос Синатры затянул Странников в ночи. Когда мы танцевали с Агатой под эту песню, в ее глазах сверкали слезы. И в этом блеске я видел свою сестру совершенно счастливой. Магия этого места заразила и ее тоже. Мы ничего не говорили. И в этот раз не потому, что мы близнецы. Я только крепче обнял ее, а она опустила голову мне на плечо. Всеми силами мы старались оградить друг друга от жестокости мира, что нервно поджидал нас за скрипучими дверями Северной оранжереи. Это место лучше любого наркотика, лучше любого алкоголя позволяло забыться.