Керстин Гир – Третий дневник сновидений (страница 25)
А у меня вместе с его объятиями исчезла опора – я стукнулась о край стула.
Попугай засмеялся злорадно.
БАЛАБО-БАЛАБА
БЛОГ
Помните закончившуюся на этой неделе зиму, когда не произошло СОВЕРШЕННО НИЧЕГО? Вы уже знаете, что в это до зевоты скучное время мне не удавалось обнаружить ни одного скандала и я была уже почти готова сочинять их сама? Журналисты называют время, когда им не о чем писать, временем солёных огурцов. И здесь в блоге вы всегда можете узнать, что я особенно много сообщаю о Хейзел-я-совершенно-не-интересна-Притчард или заново предлагаю что-то уже всеми забытое, возможно, справедливо. Так вот, должна сказать, что сейчас у меня для Хейзел нет места даже в постскриптуме. Потому что вы каждый день творите что-то безумное. Спасибо! Вы самые лучшие! (Хотя, может, стоит официально расследовать историю о питьевой воде в Хампстеде, что-то здесь недостоверно…)
«Домашняя вечеринка» у Джаспера вчера прошла быстро для тех, кто там не присутствовал.
19:00. Официальное начало вечеринки… Она началась.
20:00. Пиво кончилось.
20:15. Эмили Кларк надела такое короткое платье с таким облегающим верхом, что Джаспер, не разобравшись, с ней флиртует. Пока он (наверно, тоже по недосмотру) приглядывается к её лицу и узнает её.
21:00. Купленное дополнительно пиво тоже выпито. Начинают грабить винный погреб отца Джаспера.
21:20. Появляется Персефона Портер-Перегрин в платье, которое её сестра добыла раньше у Харви Николса. Как можно увидеть на фото, она явно забыла застегнуть на спине молнию. Ничего, само платье действительно крутое, Пандора. Жаль, что ты больше не сможешь его носить и никто на тебя не покажет пальцем, не скажет: «О, посмотри-ка, сумасшедшее платье!»
Между 21:30 и 21:45. Поскольку туалеты непрерывно заняты, Бен Райан тайком мочится в стойку для зонтов. Не закрыв при этом за собой ширму. Он не подозревает, что за ним наблюдает некая персона. Она укрылась за одеждой, висящей в гардеробе, и превратилась в соляной столп.
Примерно в то же время. Персефона напивается до уровня от нуля до двух промилле и исчезает в винном погребке.
21:57. Персефона появляется в комнате с охотничьим ружьём отца Джаспера и хочет застрелить свою лучшую подругу Лив-как-будто-я-очковая-змея. К сожалению, она не объясняет почему. Но ей кажется, что всё это всерьёз. Артур Гамильтон спасает Лив жизнь, убеждая Персефону сложить оружие. Он говорит, что оно не заряжено, но слишком поздно для Мэйзи Брауна, который от страха уже намочил штаны. (Да, Мэйзи, я получила от тебя одиннадцать мэйлов, в которых ты пишешь, что просто облился лимонадом и есть свидетели этого, но все свидетели единогласно говорят, что твой лимонад отдавал мочой.)
22:00. Вечеринка теперь продолжается без Лив и Персефоны, которые отсюда убрались. (И без Мэйзи, которому из-за пятен «лимонада» тоже пришлось пойти домой.) Артур немного обижен на Лив, которая отказывается благодарить его за мужественное вмешательство – никто не может знать, что ружьё не было заряжено.
23:30. Кто-то опрокидывает в гардеробе стойку для зонтов, и теперь весь коридор начинает пахнуть, как «лимонад» Мэйси. Джаспер решает закончить вечеринку.
Но всё-таки это было грандиозно, Джаспер! Мы все рады, что ты опять тут. И мы увидимся. Продолжайте спокойно в том же духе. Но будьте осторожны с питьевой водой.
Совершенно бессильные приветы
Глава тринадцатая
Человека, который планировал свадебные торжества, звали Паскаль де Гобино. Это был ухоженный благообразный человек с чёрными волосами. Когда он говорил, зачёсанная набок прядь так часто падала ему на лоб, что мне скоро стало казаться: элегантное движение руки, поправлявшей волосы, было такой же частью отработанного стиля, как его французский акцент и очаровательная улыбка.
Эта улыбка резко отличалась от кислого движения губ, каким приветствовала меня Рыся, когда я ровно в десять утра появилась в столовой. Что было не так просто, потому как с пяти до десяти ванну безжалостно занимала Флоранс, а ей надо было завиться, накраситься и позаботиться о парфюме. Так что у меня оставалось ровно пять минут, чтобы принять душ, одеться и причесаться, и моё время можно занести в Книгу рекордов Гинесса.
Все уже сидели за столом, так что мне оставался последний свободный стул, прямо напротив Рыси и рядом с Флоранс, которая, несмотря на стильный вид и огромную чашку кофе перед ней, выглядела устало, и выражение её лица могло скорей говорить о болезни желудка.
Следовало бы придумать что-нибудь получше, чем проводить утренние часы за обсуждением свадебного торжества, которое начинала Рыся.
– Чтобы потом никто не жаловался, что не было возможности продвинуть свои идеи, – сказала она и потребовала присутствия всех членов семьи, даже Чарльза. (Рядом с планировщиком свадеб сегодня он показался мне ещё более лысым, да и особенно бодрым он не выглядел).
Мама и Эрнест попытались представить этот завтрак как неизбежную семейную встречу, в ходе которой можно попутно обсудить свадьбу.
– Мы предполагаем всего лишь конфигурировать некоторые идеи, – сказал он. – И возможно, нам удастся в данном случае консолидировать неприязненное отношение тех или иных присутствующих к празднествам вообще или к свадьбам в особенности.
Слова, употреблённые Эрнестом, выдавали, что ни о «неизбежности», ни о «попутно» говорить не приходилось. Присутствие Рыси всегда заставляло его выбирать странно жёсткий, напичканный иностранными словами язык юристов. И если это не значило, что он от страха готов наделать в штаны, я тоже не могла ничего сказать.
–
Однажды, когда ей было пять лет, её заставили на свадьбе нести за невестой подол, и с тех пор она ненавидит розовую органзу.
Неприятна была нам и мать жениха, которая распоряжалась без спроса нашим временем, но этого мы Эрнесту не сказали. Мы не хотели ни ему, ни маме испортить удовольствие от этой свадьбы, как нас ни пугали Рыся, масштаб торжества и связанные с ним издержки. Маму наверняка тоже, но сегодня она ни разу не упомянула о своей любви к маленьким импровизированным вечеринкам в саду. Напротив, она сразу согласилась с Паскалем, что нет лучше места для свадебных торжеств, чем классическая английская усадьба.
Это обрадовало Паскаля, потому что как раз в последнюю неделю июля, намеченную для свадьбы, случайно оказалась доступна одна из лучших усадеб, годами закрытая. Что было таким же чудом, как и то, что сам Паскаль внезапно оказался в нашем распоряжении, Рыся не переставала это подчёркивать. Ведь и Паскаль уже несколько лет был недоступен, а многие знаменитые пары благодарили его за незабываемые торжества. Пара, которая вдруг передумала и потому освободила место для Эрнеста и мамы, была тоже знаменитой, но Паскаль, к сожалению, не захотел нам выдавать их имён.
– Я лишь говорю, что для многих лучше ещё до свадьбы понять, что они не подходят друг к другу, – только и сказал он, прежде чем обратился к «пресловуто-знаменитому свадебному перечню де Гобино».
Если этот пресловутый перечень и был чем-то знаменит, то больше всего запредельной скукой, это уже было ясно.
Интонация Паскаля, несмотря на очаровательную улыбку и акцент, действовала убаюкивающе, а он явно собирался зачитать всё, что значилось в списке, лежавшем перед ним на столе, где перечислялись две тысячи разновидностей салфеток со всего мира, объяснялось, для чего нужны луковички в четырёхугольных стеклянных вазах – всё, вплоть до оптимальной высоты зачёхленных столиков. Поскольку я не могла вызвать в себе никакого интереса к качеству разных конвертов, то поступила так, как делала, когда мне на уроках становилось скучно, – изобразила на лице интерес и позволила мыслям свободно парить. Это не могло компенсировать недосып, но продлевало состояние глубокой расслабленности, что всё же лучше, чем ничего. И никого не сердило.
Временами до меня доходили отдельные слова, например: «препринт», «розы флорибунда», «расположение мест» и «миндальный мусс», но они без проблем становились частью моего дремотного состояния.
«Миндальный мусс», например, я могла обнаружить этой ночью в веществе своего мозга, после того как Генри оставил меня одну во сне миссис Ханикатт и я, вместо того чтобы проснуться, рискнула ещё раз выйти в коридор. И если меня прежде пугала всепоглощающая темнота, теперь появилось нечто, пугавшее меня ещё больше, – весенние каникулы.
Обычно во время каникул мы с Мией навещали нашего отца, но как раз теперь мы должны были оставаться дома, потому что папе пришлось разъезжать по делам и он жил в разных отелях на пути между Цюрихом и Штутгартом. (Правда, в мае он на несколько дней собирался заехать в Лондон, вроде бы ради нас, но, думается, ещё и для того, чтобы посмотреть на жениха, которого выбрала мама).
Коридор был совсем тихим, слышны были только мои шаги. Кому бы ни нужна была эта тьма, тот, наверно, тоже проснулся. А может, этого кого-то вообще не существовало, были только мои собственные страхи, которые здесь оживали, и мои мрачные мысли. Но мысли уже не были мрачными, они лишь странно сцеплялись, определяя для меня направление. Взгляд скользил по дверям, и одна из них оказалась той, что я и ожидала увидеть, – красная дверь Матта.