Керриган Берн – Мой беспощадный лорд (страница 58)

– Вы не правы, я люблю женщин, вот только… Я им не доверяю, – признался Рамзи. – Я вообще никому не доверяю.

– Судя по всему, вы имеете для этого все основания, – смягчился Жан‑Ив.

– Но я хочу доверять Сесилии. Мне все в ней нравится, и я уважаю ее. Так было всегда, даже тогда, когда я этого не хотел.

– Тогда скажите ей это! – воскликнул француз, указав на дверь. – Скажите, что вас не заботят ее планы, что она может делать все, что захочет. Видит Бог, ваши плечи достаточно широки, чтобы вынести и проблемы Сесилии.

– Но я недостаточно силен для того… – Рамзи умолк, пытаясь найти нужное слово.

– Для того, чтобы позволить Сесилии быть самой собой? А также для того, чтобы отбросить свои предрассудки? Или же…

– Я недостаточно силен, чтобы видеть, как общество ее презирает, – проговорил наконец Рамзи.

Старик молчал, и Рамзи продолжил:

– У меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что кто‑то покушается на ее жизнь. Мне хочется запереть их с Фебой в высокой башне, хоть как‑то обезопасить. И я не хочу быть мужем содержательницы игорного притона, не хочу жить в страхе из‑за того, что Сесилия каждый день проводит в логове порока, где постоянно рискует жизнью.

Рамзи ожидал очередных нравоучений, но старик одобрительно кивнул, и на душе у Рамзи потеплело.

Еще немного помолчав, Жан‑Ив спросил:

– Скажите, милорд судья высокого суда, а вы на службе не рискуете?

– Это другое дело, – проворчал Рамзи.

– Потому что вы – мужчина?

– Проклятие! Да, поэтому! Потому что я мужчина! – Рамзи снова глотнул огненной жидкости, но легче не стало. – Потому что я воевал за свою страну, потому что я могу выжить там, где Сесилия не выживет, потому что я побывал в аду, о существовании которого она не подозревает. Кроме того, мой долг и моя привилегия – защищать тех, кто мне дорог.

Жан‑Ив кивнул – и вдруг улыбнулся.

– Да, конечно, лорд Рамзи. Я верю, что вы совершили множество мужских поступков. И, вы, выбравшись отсюда, проделали очень долгий путь. – Старик окинул взглядом окрестности. – Я слышал о ваших прежних проблемах и аплодирую вашим достижениям, но теперь вы должны послушать меня – и очень внимательно. – Жан‑Ив с трудом встал, скрипнув зубами, но жестом отказался от помощи Рамзи. – Так вот, только что выяснилось, что вы очень мало знаете о Сесилии, – продолжил Жан‑Ив. – Запереть ее в башне – значит низвергнуть в прежний ад, потому что она провела свое детство в погребе викария.

– Что?! – ужаснулся Рамзи. Боль в груди стала почти нестерпимой.

– Когда человек, которого она считала отцом, желал покарать греховный мир, что случалось очень даже часто, он наказывал ее. Запирал в погребе на несколько дней, морил голодом, бил, унижал. И постоянно твердил, что она слишком толстая. Этот злобный мерзавец взвалил все свои жизненные неудачи на ее детские плечи. По его мнению, девочка должна была ответить за грехи всех женщин, начиная с Евы.

Вы, милорд, конечно, не благоденствовали здесь, но у вас, по крайней мере, была вода, чтобы пить, и небо, на которое вы могли смотреть. У вас была возможность отправиться в город, но не сделали этого, потому что и здесь способны были выжить. Таков был ваш выбор. Всего этого Сесилия была лишена. У нее не было ничего, кроме мрака и ненависти благочестивого фанатика с мертвой душонкой.

На Рамзи нахлынула очередная волна эмоций, и он был вынужден опереться о столбик крыльца, чтобы удержаться на ногах.

– Нет‑нет, – прошептал Рамзи.

А ведь Сесилия говорила, что не понаслышке знает, что такое одиночество. Но он тогда не придал значения ее словам, не услышал их.

Судья стиснул зубы, его пальцы сжались вокруг крылечного столбика. И ему вдруг почудилось, что они смыкаются на горле викария Тига.

– Но ее же спасли и отправили на Женевское озеро, верно?

– Да, Сесилию спасла Генриетта и отправила в Шардонне. Но не думайте, что на этом ее проблемы закончились. – Жан‑Ив криво усмехнулся. – Когда я впервые встретил Сесилию, эта толстенькая малышка в полном одиночестве прогуливалась по саду, в котором я служил садовником. Друзей у нее не было. С ней никто не хотел дружить и никто даже не садился за один стол, потому что считали ее пустым местом. Над ней смеялись, потому что она была слишком умна, и потому, что полненькая, тихая и застенчивая. Но если дети, которых обижают, часто становятся жестокими, то Сесилия, напротив, стала добрейшей из женщин.

Глаза старика увлажнились, и он ненадолго умолк.

– Я был простым садовником, однако она проявила ко мне живейший интерес, и мы с ней стали друзьями. А дружба в тот момент… Именно она была нужнее всего одинокому вдовцу, лишившемуся семьи. Сесилия копалась вместе со мной в земле, не обращая внимания на то, что пачкает свои прелестные платьица. Она делала чертежи и диаграммы моего сада и выучила все названия моих любимых цветов.

Губы Рамзи тронула улыбка. Он безмерно сочувствовал той маленькой девочке, о которой сейчас рассказывал старый француз. Его тоже сверстники не любили, ведь он был ребенком без титула и без имени, но зато с широкими плечами и крепкими кулаками, что очень в то время помогало. А вот Сесилия… Ох, она понимала его лучше, чем любой другой. А он даже не пытался ответить ей тем же.

Жан‑Ив прав. Он не заслуживал ее любви. Ни один мужчина не заслуживал.

– А вы знали, что супруга вашего брата убила своего насильника? – неожиданно спросил старик.

Рамзи в недоумении уставился на старого француза. Как же так? Он‑то считал, что у них с Редмейном нет тайн друг от друга. Почему Пирс ничего ему об этом не сказал?

Наверное, потому что он судья. А может… Возможно, даже близкие ему не совсем доверяли. При мысли об этом на Рамзи накатила новая волна стыда.

– Сесилия сразу и без колебаний помогла мне перенести мертвое тело, – продолжил француз. – Мы положили насильника на землю, после чего она стала вместе со мной копать ему могилу. Вот так‑то. – В серебристом лунном свете глаза старика влажно блестели. – И именно Сесилия позаботилась о впавшей в отчаяние изнасилованной девушке. Она купала ее, заботилась о ней, спала рядом с ней и в конце концов вытащила будущую герцогиню из пучины безумия.

Жан‑Ив поднял глаза к небу. Помолчав, вновь заговорил:

– Сесилия наняла меня к себе на службу, и благодаря ей моя одинокая жизнь приобрела смысл. Знаете, какая она, Сесилия? Жертвует всем, что имеет, и никогда не просит ничего взамен. Она воплощение доброты, хотя почти никто не был добр к ней. А вы…

Старик подался к Рамзи и ткнул его пальцем в грудь.

– Вы захотели, чтобы Сесилия отказалась от только что полученного наследства. Вы заставили ее выбирать между страстью к жизни и страстью к мужчине, которого она любит. Этот мир жесток к женщинам, мой друг, и я считал, что если у кого и есть сила духа, чтобы стать другим, то это у вас.

– Мужчина, которого она… – «Любит»? Не в силах вымолвить это слово, Рамзи опустил голову, пытаясь переварить то, что услышал за последние минуты. Он знал, что Сесилия – необычная женщина, но… – Я понятия не имел… – пробормотал Рамзи. – Я ничего этого не знал. Я был уверен, что ее добрый нрав и оптимистический идеализм – результат благополучной жизни.

– Сесилия – самый светлый человек, которого я знал в своей жизни, и этот свет идет изнутри. Она смотрит во мрак и улыбается. – На морщинистом лице Жан‑Ива застыло выражение обожания. – Она как цветок, которому всегда нужен дождь. Если вы ей покажете каплю доброты, любви, заботы, она расцветет для вас. Но вы, лорд Рамзи, не сможете сделать одно – вы не заставите экзотическую орхидею стать английской розой. Эта женщина будет любить вас, примет вас, станет растить вашего ребенка и, если надо, отдаст за вас жизнь. Только она не станет меняться, не превратиться в то, что противно ее натуре, ради вашего удобства. И если вам нужна именно такая, удобная женщина, то лучше забудьте о Сесилии и поищите себе пару где‑нибудь в другом месте.

Рамзи тяжело вздохнул. Истинность сказанного старым французом не подлежала сомнению. И действительно, как он мог требовать, чтобы женщина изменила в себе именно то, что делало ее неотразимой? Стал бы он любить ее, если бы она согласилась на его требования?

Рамзи замер. Вновь в его мысли проникло слово «любовь».

А он любит Сесилию?

Да, конечно. Любит ее пристрастие к трюфелям и шампанскому. Ее голос, смех, острый ум. Он обожает все изгибы ее совершенного тела, даже то, как она бросает ему вызов: мягко, с юмором, с блестящими глазами, с бездонными озерами терпения и способностью прощать.

Достиг ли он дна этих озер? Показался ли ей слишком невыносимым, слишком нетерпимым? Он прятал одиночество за гневом, а трусость – за лицемерием, хотя следовало поступать иначе.

Ее принципы не соответствовали его, но это вовсе не означало, что она обязана ему подчиняться.

А может, Сесилия научит его, как стать таким, как она? Может, научит расслабляться и наслаждаться жизнью, каждым ее мгновением?

И ведь Сесилия и впрямь само совершенство. Даже ее твердое решение сохранить игорный дом являлось благородным. В сущности, возмущало в ней только одно – способность жить без него, Рамзи. Он не сомневался: Сесилия сможет стать счастливой, даже если они с ней расстанутся.

А вот он не мог представить себе жизнь без нее. Пусть ему не очень‑то нравится то, чем она собиралась заниматься, однако он сможет с этим жить. Сможет, потому что будет жить с ней. Он всей душой желал, чтобы она стала матерью его ребенка… детей. Хотел, чтобы она научила их быть такими же добрыми и благородными, как она, такими же умными и независимыми.