Керриган Берн – Дьявол в ее постели (страница 57)
– Сбежать решила!
Глава 27
Настало время уезжать.
Давно пора, думала Франческа; она и так слишком долго ждала, сама не зная чего. Какого-то продолжения. Быть может, чуда.
Хоть одного слова.
Опавшие листья хрустели под ногами, как кости; она поднималась по каменным ступеням на крыльцо бывшего особняка Мон-Клэр. По ту сторону искореженных дверей больше не ждал величественный дом – лишь почернелый, скорченный, полуразрушенный скелет дома.
Осень всегда грустна, но такой печали в осеннем воздухе Франческа не чувствовала уже много лет. Пожалуй, и никогда. Стоял холодный ноябрь, и с губ срывались облачка пара, когда она медленно шла по мраморному холлу, когда-то белоснежному – теперь все здесь было покрыто густым слоем копоти и грязи, нанесенной ветрами и дождями за двадцать лет.
Кровавый Совет, как видно, питал слабость к поджогам особняков: сперва Мон-Клэр, затем дом Сесилии.
Что ж, на этом их «подвиги» окончены. Да и самого Кровавого Совета нет – и больше не будет.
Прежде Франческа сюда не возвращалась, с того самого рокового дня. Не хотела возвращаться и сейчас.
Но ей показалось правильным попрощаться. А могилы на кладбище, где она поставила памятники отцу и матери, были пусты, как пуст и семейный склеп Кавендишей.
Все они упокоились здесь: Франческа, Фердинанд, ее родители, множество слуг – по большей части хороших, добрых людей, которых она любила. Прах к праху, пепел к пеплу. Здесь все, что от них осталось; здесь все воспоминания.
Проходя там, где прежде были кухни, Франческа обещала себе, что вспоминать будет только хорошее.
Плита, разумеется, осталась на своем месте, и Франческа задумчиво провела пальцами по ее ржавому покореженному остову. Потом вышла в холл, к белокаменным колоннам, ныне подпиравшим только небеса.
Почти все вокруг густо заросло плющом и иной зеленью. Франческа пробиралась по руинам, и ей казалось, что она навещает обломки былых, давно забытых времен, а не собственное прошлое.
Прошлое, которое теперь придется оставить позади. Навсегда – если хочет что-то сделать с той жизнью, что у нее еще осталась.
С тех пор, как несколько месяцев назад Чандлер вихрем вылетел из ее жизни, Франческа почти ни на день не оставалась одна. Александра и Сесилия постоянно были рядом: приезжали в гости, таскали с собой на балы и приемы, делали все, чтобы ее отвлечь и развлечь. До сих пор она не вполне понимала, как любят ее подруги, насколько самоотверженно готовы заботиться о ней.
Как же она любила их за это!
И как они сводили ее с ума! Под конец Франческа готова была на них кидаться. Вовсе не желая того, они постоянно напоминали, как она несчастна, достойна жалости, одинока. Их счастье снова и снова говорило о том, как пусто ее существование теперь, когда его не заполняет месть.
И нет никого, с кем можно идти по жизни вместе.
Нет, лучше всего уехать, хотя бы на некоторое время. Например, вернуться на восток – в Карпаты. Убраться подальше от шума, вони и огней большого города, забыться среди величественной первобытной природы.
Быть может, там она обретет себя. Ту, кем стала теперь.
Много дней после разрыва она ждала, что Чандлер вернется. Когда он так и не появился – начала ждать полицию. Думала, у нее отнимут все, быть может, арестуют.
Пожалуй, она это заслужила. Грех, совершенный с добрыми намерениями – все равно грех, и ложь остается ложью.
Но Чандлер оказался порядочным человеком. Или, быть может, так прочно о ней забыл. Этого она не знала. В конце концов, теперь он может претендовать на все ее владения. Формально все принадлежит ему. Благодаря махинациям отца он сделался ее наследником. Точнее, наследником Мон-Клэров. И легко может стать дважды графом.
А может быть, ей лучше самой все отдать? Отказаться в его пользу и от титула, и от земель. К чему оставаться хозяйкой на пепелище? В этом больше нет смысла.
Она посещала каждое судебное заседание по делу Лютера Кенуэя, надеясь увидеть там Чандлера. И несколько раз видела, но он упорно не поднимал глаз.
А она смотрела, не отрываясь. Впивала каждую черту его лица, как приговоренный к смерти впивает последний луч солнца, последний клочок неба в зарешеченном окне.
После того, как Кенуэя повесили, Чандлер унаследовал титул графа Девлина. Однако Сесилия рассказала, что в лондонской резиденции графа он почти не появлялся – и Франческа сразу поняла почему.
Не хочет жить среди призраков.
Задумавшись, она вдруг обнаружила себя в библиотеке Мон-Клэров, у разбитого окна, откуда когда-то открывался вид на лабиринт. Но лабиринта – ее детского убежища – давно уже здесь не было.
«Убежище»… Это слово заставило ее повернуться к камину. Он сохранился почти целым. Словно наяву услышала она, как отдаются эхом от кирпичных стен голоса двух перепуганных детей, мальчика и девочки. Конечно, это просто воспоминания.
Когда-то каминная полка казалась ей высокой, как папа – а теперь, чтобы пролезть под нее, пришлось пригнуться. Стоя в камине, она едва могла поднять вверх руки. Какими же маленькими были они оба, когда уместились здесь вдвоем! Маленькие перепуганные дети… и такие отважные.
Что стало с ней с тех пор?
Здесь, в каминной трубе, она впервые услышала стук сердца Чандлера. Едва потеряв родителей, потрясенная, пораженная ужасом, вслушивалась она в этот ритм – и он ободрил ее и успокоил.
И все же… вся та боль, что пережила она за эти годы, даже не сравнится с его болью.
Дважды он терял все, что ему дорого. В первый раз жизнь у него отняла вода, во второй – огонь.
Она не винила его за то, что отдалился, что возненавидел ее. Ведь рядом с ней Чандлер в третий раз потерял все – даже надежду.
Она подарила ему любовь, и доверие, и надежду на счастье – а потом отняла.
– Простите… – прошептала она, сама не зная, к кому обращается. К живым и мертвым. К детям, которых больше нет.
За спиной послышалось тонкое конское ржание и хруст подмороженной травы под копытами. Должно быть, Айвен. Пора ехать. Не стоит продлевать прощание без нужды. Она сделала все, что хотела – и хорошо бы теперь не опоздать на поезд.
Но, как ни стремилась она уйти, что-то не давало покинуть этот разоренный дом. Словно незримая рука коснулась сердца и потянула назад, туда, где когда-то сжимала ее детскую руку Франческа.
Бесплотное касание говорило без слов: «Не спеши! Не делай того, о чем после пожалеешь!»
«Подожди! – слышался шепот сквозь эхо воспоминаний. – Подожди еще хоть несколько минут!»
Она ждала, напевая детскую песенку, которую любила с колыбели, выводя пальцем на закопченном камине все их имена. ФРАНЧЕСКА. ФЕРДИНАНД. ПИППА. И…
Здесь она остановилась. Не Лютер, разумеется; но и не Деклан.
ЧАНДЛЕР. Для нее он навсегда останется Чандлером.
Позади послышались шаги – тяжелые уверенные звуки мужских сапог по грязи и мусору под открытым небом. Франческа вздохнула, собираясь с духом. Как не хочется уходить!
– Извини, что так копаюсь, Айвен, – сказала она, не оборачиваясь. – Я просто… прощалась.
Импульсивно обвела имя Чандлера сердечком и отвернулась от очага, стряхивая сажу со своей дорожной сумки.
– И куда собралась?
Она застыла, словно громом пораженная; сердце едва не выпрыгнуло из груди.
Перед ней стоял он – граф Девлин.
Волосы чуть отросли, по нынешней моде, сам он сильно похудел, словно давно уже не ел досыта.
Но все так же крепок и гибок, от него исходит все та же грубая, первобытная мужская энергия – и дорогой костюм необычного оттенка серого подчеркивает золотистые блики в темных волосах.
Щеки заметно ввалились, глаза запали, под ними резко обозначились черные круги. И смотрят эти глаза пронзительно, словно две рапиры, приколовшие ее к месту.
– Что ты здесь делаешь? – спросила Франческа. Почему-то вдруг стало трудно дышать, словно пробежала бегом целую лигу.
Он молча смотрел – ощупывал ее взглядом с таким непроницаемым лицом, что она не могла понять, раздевает ли он ее глазами или прикидывает, какого размера понадобится гроб.
– Т-ты когда-нибудь сюда возвращался? – заговорила она, когда молчание стало невыносимым. – Я в первый раз… – Голос оборвался, когда он отвел взгляд, скользнул глазами по камням под низко нависшим осенним небом. – Просто не могла. Но сейчас решила: стоит попрощаться.
Взгляд его вернулся к ней, на мгновение задержался на платье, испачканном грязью и копотью. Первый раз в жизни Франческа ощутила смущение за свой внешний вид. Рядом с Чандлером в безупречном костюме было стыдно выглядеть замарашкой.
Он сердится, что она здесь? Или поехал сюда за ней? Черт, да что же он молчит?! «Сделай что-нибудь! – молчаливо молила она. – Поцелуй. Ударь. Да хоть убей – плевать!»
Но он стоял молча, опустив сжатые кулаки – и это жестокое молчание длилось, длилось, лишало ее последних крох самообладания.
Наконец она выпалила:
– Здесь все твое. Весь Мон-Клэр. Твой по закону. Ты – наследник и титула, и состояния, и всех владений, и я хочу все отдать тебе. А сама уеду. Может быть, навсегда. Но, прежде чем уйти, хочу, чтобы ты кое-что понял об этом месте… и обо мне.
Она сорвала шляпу для верховой езды – быть может, чтобы лучше его видеть, а быть может, неосознанным жестом почтения, так, как снимают шляпу, входя в церковь.