Кэрри Прай – Нарисуй меня хорошим. Книга 2 (страница 2)

На этот раз Ваня вырвался из рук конвоиров и налетел на него головой. В зале суда воцарился полный бардак. Дежурные с трудом оттащили разъяренного быка.

Когда его проводили мимо меня, я вжалась в маму и уткнулась носом в ее плечо.

Но Беляев был на взводе.

— Вася, — его голос пронзил душу, — я виноват перед тобой, слышишь? Виноват! Но я все исправлю! Вася, прости меня! Прости! — на этих словах, два внушительных конвоира усадили Ваню на место и приказали молчать.

Я мысленно скомкала его слова в комок и выбросила в урну.

Замолчи, Беляев. Не смей разговаривать со мной. Твои слова — это ложь, которую ты твердишь во благо себе.

Довольный собой адвокат торжествующе взмахнул руками: воздух рассекли костлявые, хищные пальцы.

— Товарищи, вы прекрасно видите, что молодой человек находиться в состоянии аффекта. Он переживает случившееся ни меньше пострадавшей и пытается взять вину на себя. Это лишний раз свидетельствует о том, что совесть его чиста…

Я едва не вскочила с места, задыхаясь от потрясения. Так, что маме пришлось прижать меня к себе и прошептать: «Тише, тише…».

Да закройте же ему рот! О чем он только говорит? Что в его понятии слово «совесть»? Адвокат готов идти по головам, готов закрыть глаза истинную правду, наплевав на человеческие судьбы. А ему даже не платят за это.

Я уронила голову в ладонь и ждала, когда он перестанет терзать меня словами. Я зареклась, что больше не взгляну на Беляева. Это выше моих сил.

— «Будет больно», — повторила я себе, совершенно убедившись, что этот кошмар не закончиться. — «Но ты терпи, терпи».

Прокурор продолжал задавать вопросы, но Иван отвечал на них слишком туманно. Он будто не старался разогнать от себя дым, который напускал на него обвинитель. Но я знала, что его отрешенность от самого себя, это лишь очередная хитрость, которой он лавирует в личных целях.

После начали выступать друзья Ивана, но я старалась их не слушать. Все их доводы были направлены против меня. Для них, я лишь коварная змея, которая разрушает жизнь их односельчанина. После трагедии с Владиком, они накрепко пришили мне соответствующие бирки:

РАЗВАТНАЯ ДЕВКА.

УБИЙЦА.

ШАЛАВА.

Как легко они ставят печать на человека, даже не попытавшись услышать его правду. Как легко они закидывают камнями того, на кого случайно показали пальцем. Люди жестоки, но они никогда не признаются в этом. Зло порождает зло.

Прокурор попросил слово.

— Иван, почему мы должны поверить вам?

— Потому что я говорю правду. Только ее.

— Почему мы должны отпустить вас?

— Это не обязательно. Но, я был бы рад оказаться полезным. Я хочу помогать.

— Помогать? О чем это вы?

Нехорошая пауза повисла в воздухе. Сердце замерло.

— Потому что Василиса ждет от меня ребенка…

Люди ахнули. Мама пронзила меня взглядом, находясь в полном недоумении. Я не сказала ей про письмо…

Зачем он говорит об этом? Как он смеет?

В эту же секунду, мне хотелось сорваться с места, лупить себя по животу, пока я не увижу кровь и кричать: «Ха! Больше нет никакого ребенка! Довольны? Теперь ему нечем прикрываться! Теперь вы посадите его за решетку?».

Громкий удар молотка вернул меня в реальность.

— Суд постановил, вернуть обвиняемого под стражу, для дальнейшего рассмотрения дела, из-за вновь открывшихся обстоятельств. Следующее слушанье повториться через месяц…

Люди в зале заликовали. Я задохнулась.

Господи, что?

Я вскочила со своего места, протолкнулась сквозь толпу к выходу и выбежала вон. Глаза жгло, в груди горело, слова судьи пульсировали в моей измученной голове. Мне хотелось кричать от несправедливости, но казалось, что я лишилась голоса. Я всерьез опасалась, что Беляева могут оправдать, хоть и не могла найти хоть одну вескую для этого причину. Но, слово судьи — закон. И если это действительно сбудется, я отказываюсь следовать этим законам.

Горите в Аду, кто придумал этот свод правил. Тот, кто придумал апелляцию. Тот, кто придумал адвокатов.

Обескураженная, я прислонилась спиной к стене и прижала к лицу холодные ладони, даже не заметив, окружающих меня людей.

— Вася? — услышала я тихий, знакомый голос. Открыв глаза, я увидела стоящего передо мной Рэя. А следом и Аллу.

Что они здесь делают?

Мои руки и ноги одеревенели. Меньше всего я ожидала их встретить. Мы не виделись после того случая, потому что я отрезала какое-либо общение. Я исключила их из своей жизни, как лишнее напоминание о прошлом.

Боже, Рома, неужели это ты?

— Как все прошло? — аккуратно поинтересовался Рэй, будто боялся, что рассыплюсь от его дыхания. А когда его рука потянулась к моему лицу, я отпрянула, и ноги сами понесли меня вперед.

Оставьте меня в покое! Прощу!

За секунды я выбежала на улицу, забыв про верхнюю одежду, и влетела в нашу припаркованную около здания машину. Поджав ноги, я впилась пальцами в собственные колени так сильно, что почувствовала боль от ногтей. Качаясь взад и вперед, я чувствовала подступающий тошнотворный комок.

Нет. Нет. Нет. Это не может быть правдой. Я сплю.

Через несколько минут, на водительское сиденье опустилась мама и взяла меня за руку.

— Милая…

— Я больше так не могу, — проскулила я, уткнувшись носом в колени.

— Знаю, детка, — горько выдохнула она. — Ты главное не накручивай себя. Врач запретил тебе переживать…

— Так какого черта ты притащила меня сюда?! — взорвалась я и поддалась истерике.

Глаза мамы потускнели. Она достала из бардачка пачку папиных сигарет, чиркнула зажигалкой и сделала несколько затяжек. А потом, закашлявшись, выдохнула густую струю дыма.

— Так нужно, дочка. Если мы будем игнорировать заседания, то есть вероятность, что его отпустят. Ты должна набраться сил и протестовать. Только так мы добьемся справедливости…

Казалось, что не существует того человека, который понял меня по-настоящему. Они не хотят меня слышать.

— Господи, Мама! Нет никакой справедливости! Блеф! Все подстроено! Мне плевать на эти заседания! Мне плевать на всех них!

— Мы справимся…

— Ты ничего не понимаешь! Вы все издеваетесь надо мной! Вы ничуть не лучше Беляева! Хватит терзать меня! Я больше этого не вынесу!

— Василиса, — мама повысила голос. — Успокойся, сейчас же. Я люблю тебя и только добра желаю. Как ты это не поймешь?

Кожу лица щипало от слез, а распухшие веки давили на глаза. Мне было горько смотреть на маму, которая всем хотела мне помочь, но это было ей не по силу. Набрав последние остатки воздуха, я сделала вид, что успокоилась.

Накрыв ладонью ее руку, другую я прислонила к животу.

— Пожалуйста, мама, я больше этого не вынесу. Не заставляй меня вернуться туда. Я больше так не смогу…

Я хотела объяснить, как была истощена, даже во сне. Ни мама, ни папа, не знали, как мне тяжело на самом деле. Я просыпалась разбитой куклой и не могла полностью выплеснуть свои эмоции. Вся моя жизнь видеться мне в черном цвете. Я сломлена. И я рада бы ничего не чувствовать, но эта боль…Мы считаем пустоту худшим ощущением — это не так. Что может быть хуже этой бесконечной тишины внутри меня и этой фантомной боли, которая сильнее реальной? Мне постоянно кажется, что я исчезаю, но не могу сделать этого полностью. Просыпаясь, я боюсь жить дальше. А я не хочу бояться. Так что мне нужно сделать, чтобы прекратить бояться?

Я рвала на куски нераскрытые письма от Беляева и выкидывала их в окно. Даже не знаю, зачем сохранила их. С кухни доносились громкие возмущения родителей по поводу решения суда. Мне хотелось стать глухой, чтобы больше никогда не слышать эти разговоры. Казалось, что весь мир шепчется за спиной, когда я прохожу мимо.

Пора принимать взрослые решения. Пора.

Отчаянно решив, что я могу это закончить, мои руки потянулись к пачке с лезвиями. Проскочив мимо кухни, я заперлась в ванной и включила воду. Тяжелое дыхание сопровождалось громкими ударами сердца. Обняв рукой слегка округлившийся живот, я мысленно попросила прощения, но вместо ответа почувствовала только слабую пульсацию.

Вдох, выдох. Вдох, выдох.

Я качаюсь на адских качелях, которые собственноручно сделал когда-то Ваня для меня. Пора с этим кончать.