Кэрри Прай – Мой тихий ужас (страница 28)
Моё молчание стало фактом липкого недоверия, избавиться от которого казалось невозможным.
– Не хочешь сказать, что вертится в твоей симпатичной головке? – спросил Тихон, не дождавшись ответа. – Не трудно догадаться, но всё же... Серьёзно, Соня. Я несколько месяцев выбивал из тебя эту бесящую робость. Так докажи, что все мои усилия не прошли даром. Спроси меня.
Я закрыла глаза, прежде чем набралась сил, прежде чем промолвила:
– Почему я?
– Люблю сложности, – без колебаний выдал Тихон, после чего оторвал голову от подушки и навис надо мной. – А с тобой капец как сложно, Романова.
Тихон медленно наклонился, его губы коснулись моих. Аккуратно и нежно, будто спрашивая разрешение на невинное преступление.
Впрочем, отвечать взаимностью я не спешила.
– Перестань меня бояться. Доверься мне, Соня. Либо уйди. Всё просто.
Райский умело загонял в рамки, где каждый выбор был до невозможности сложен. Уйти или остаться? Оттолкнуть или признать, что уже не в силах покинуть цепкие объятия? Довериться, а после зализывать раны, или обмануться, но быть по-настоящему счастливой в кратком моменте.
Я выбрала его. И Райский это понял.
Улыбнувшись, Тихон сдул прядь волос с моего лица, отчего сердце заколотилось в неудержимом ритме. В холодном взгляде промелькнула нехарактерная для него нежность. Меня ждал долгий, волнующий и не терпящий отказов поцелуй.
Мурашки проложили млечный путь по позвоночнику. Тогда я сдалась. Потерялась в пространстве. Навсегда забылась.
Сильные руки сжимались на талии и подобно разряду тока, возвращая чувствительность каждой уснувшей клеточке. Сознание кричало «Нельзя!», но его голос блек на фоне безумного желания. Колени дрожали.
Его язык скользнул по моим губам, и получив некую власть, Райский показал весь свой голод. Мне не хватило отваги открыться полностью, но я знала, что стоит ему захотеть, как по щелку крепость рухнет. Оставалось надеяться на его сдержанность, ведь я уже успела потонуть с головой.
Оторвавшись от губ, Тихон проложил дорожку к шее, ключице, а после животу. Я перестала дышать, ощущая, как снова каменеет тело.
Склонив голову набок, он вдруг заговорил:
– Я и не думал заходить так далеко, – его сбивчивое дыхание обожгло ухо.
Поразмыслив, Райский перекатился на бок, а я до боли закусила губу и зажмурилась. Мои страхи меня убивали.
– Мне идут рога? – неожиданно спросил Тихон.
Виски по-прежнему пульсировали.
– Что? – на выдохе проговорила я.
– Я ведь до сих пор кажусь тебе нечестью… Так каким я предстаю в твоих глазах? С поджаренной кожей и хвостом из копчика?
– Тихон…
– Всего лишь интересуюсь, – бросил он, отвернувшись.
Руки сами потянулись его обнять.
– Дай мне немного времени во всём разобраться… Или уйди.
Этим утром меня разбудил колючий озноб. Протянув руку к Тихону, я нащупала лишь пустоту – рука запуталась в одеяле, а после ощутила гладь простыни.
Неужели, он ушёл? Неужели, бросил меня? Не получим желаемого и сдался? И пуста ли сейчас комната гувернантки?
А ведь на губах до сих пор остался его вкус…
Открыв глаза, я напоролась на острый, как лезвие, взгляд Елисея.
– Принёс тебе завтрак, – объяснился он, указав на поднос с фруктами.
Казалось, что седина мужчины вовсе стала белёсой.
– Доброе утро, – поражённо прошептала я, натягивая плед на плечи. Меня всю затрясло, но холод был здесь не причём.
– Едва ли оно доброе, София.
Сердце проснулось, набирая новые обороты. Отсутствие Тихона невольно ровнялось с присутствием Елисея.
Здесь что-то не так…
– Где ваш сын? Где Тихон? – занервничала я, предчувствуя неладное.
– Ты больше его не увидишь, – уверенно бросил мужчина. – Сегодня ты отправишься домой. Прости, София, но у меня другого выбора.
Мои глаза заблестели от слёз. Это был не блеф.
Нелли всё ему рассказала!
Нет, я хотела вернуться. Но не так. Не сейчас. Не после того, что было…
– В чём дело? – всячески защищалась я. – Так сильно печётесь обо мне, что позабыли о сыне? Это не делает вас героем. Вы не имеете права выбирать.
– Я думаю не только о тебе. Я думаю о вас.
– Мне не нужна ваша забота! Вы мне никто! Чужой человек!
В попытке угомонить, Елисей взял меня за руку. Брови мужчины сомкнулись на переносице. Фаланги пальцев задрожали. Вместе с ним задрожала я.
– Я твой отец, Соня. Ты – моя кровь. И моя обязанность тебя защищать.
После его слов мир рухнул. Земля ушла из-под ног.
3.9
– Что? – ошарашено переспросила я, на грани потери сознания. Меня словно вернули в инвалидное кресло, но уже с искалеченным сердцем.
– Я твой отец, Софа, – голос Елисея не дрогнул, пусть глаза тонули в печали. – Ты моя кровь. Мой внебрачный ребёнок. Моя единственная дочь.
Болезненный укол пронзил грудь. Он произнёс это так уверенно, будто не раз репетировал в мыслях каждое слово. Роковое признание, сделавшее меня инвалидом.
– Ложь, – почти беззвучно обвела я губами. – Это вранье.
– Нет, к счастью. К счастью для меня, – поправился мужчина, полагая, что эта новость на принесла мне восторга.
Туман из размышлений заполонил голову, но дал ни одного ответа. Единственное, о чём могла я думать, часом ранее и сейчас, так это ночи проведённой с Тихоном. Сладкие воспоминания в секунду покрылись густым слоем дёгтя.
– А как же мама? Божена знала об этом? – горький ком карябал горло.
Мужчина стыдливо кивнул.
– Конечно же, она всё знала…
Затяжная пауза заставила меня напрячься, когда казалось, что поводов для большего волнения попросту не осталось.
Елисей оправдал предостережение неуместно ёмкой фразой:
– Ты и её дочь тоже.
Сложно сказать, что меня пронзило больше: их долгое молчание или безобразно исполненная мечта. Внезапное появление родителей стало худшим моим обретением. Я бы пожелала ничего о них не знать.