Керри Манискалко – Охота на дьявола (страница 51)
– Когда начались кошмары?
Я не решалась ответить. Не потому, что не помнила, а потому, что не была уверена, что смогу признаться: они начались в нашу первую ночь. Как раз перед неудавшейся свадьбой. Я не хотела, чтобы он принимал эти сведения близко к сердцу, посчитав, что мое подсознание осуждает наши плотские желания. Я боялась, что он отныне будет держаться подальше от моей спальни, виня во всем себя. И хотя мне не следовало пускать его в свою постель, поскольку он обещан другой, я еще не могла с ним попрощаться.
– Пару недель назад.
Он втянул воздух. Я практически слышала, как у него в голове крутятся шестеренки, перемалывая информацию.
– Как я могу их прогнать? – спросил он, дыша мне в волосы. – Одри Роуз, как мне тебе помочь?
Первым порывом было притвориться, что я справлюсь сама, но разум бурлил от отрицательных эмоций. Без передышки я не вынесу этой постоянной бомбардировки. Я обхватила Томаса руками, не обращая внимания на неудобную позу под наклоном на жестких стульях.
– Расскажи что-нибудь, что я о тебе не знаю.
Припомнив его слова в одном из наших прежних приключений, когда, на его взгляд, все оказалось чуточку слишком серьезно, я добавила:
– И пусть это будет скандально.
Он усмехнулся мне в шею и запечатлел на ней целомудренный поцелуй. Несомненно, вспомнил, когда мне это говорил. Мы тогда прятались за папоротниками в доме его семьи в Бухаресте. Он успокаивающе и нежно погладил меня по спине.
– До встречи с тобой я был убежден, что любовь – это одновременно слабость и риск. Только глупец может утонуть в чьих-то глазах, посвящать им сонеты и мечтать о цветочном аромате ее волос. – Он замолчал, но всего лишь на мгновение. – В вечер нашего знакомства у меня была стычка с отцом. Он обозлился на меня за то, что я отказался от очередной перспективной партии.
Он теперь говорил с горечью, и я вспомнила, что он упоминал спор по поводу мисс Уайтхолл. Томас инстинктивно обнял меня крепче.
– Отец называл меня монстром, – признался он. – И ведь я поверил в то, что не совсем человек, что не способен испытывать те же чувства, что и другие люди. Я принял его характеристику, которая заставила меня затаить еще большее предубеждение против любви. Зачем тосковать о том, чего мне никогда не испытать? Поскольку я не буду верить в любовь, то смогу избежать сокрушительного разочарования, неизбежного в том случае, если бы я влюбился. Конечно же, никто не захочет монстра, больше помешанного на мертвых, чем на живых.
Я хотела повернуться на стуле, чтобы увидеть его лицо, но поняла, что признание дается ему легче от того, что я на него не смотрю. Я сидела очень тихо, стараясь не разрушить этот момент.
– Ты не монстр, Томас. Ты один из самых необыкновенных людей, кого я знаю. Если уж на то пошло, ты слишком много заботишься об окружающих. Даже о незнакомых.
Он прерывисто вздохнул и немного подождал, прежде чем ответить.
– Спасибо, любимая. Одно дело, когда кто-то говорит тебе, что ты хороший, но когда ты не веришь в себя… – Он пожал плечами. – Я долго считал себя монстром. Я слышал, как шепчутся в Лондоне. Как люди смеются над моим поведением и наговаривают на меня, что я и есть Джек-потрошитель. Временами я думал: что, если они правы, вдруг я однажды проснусь и обнаружу, что у меня руки в крови и я не помню, как она туда попала.
Я мертвой хваткой вцепилась в лацканы его сюртука. Я тоже помнила эти слухи и даже сама однажды столкнулась с той неприязнью на послеполуденном чаепитии, которое устроила, казалось, сто лет назад, хотя прошло всего несколько месяцев. Я тогда только что познакомилась с Томасом и чаще всего с трудом его выносила – и тем не менее, к неудовольствию тетушки, я его защищала вместо того, чтобы сидеть и молча соглашаться.
Мне не нравилось, что так называемые люди благородного происхождения распускают о нем слухи, как чуму. Когда у мисс Эддоуз, одной из жертв Потрошителя, обнаружилась небольшая татуировка с буквами ТК, они разразились самыми дикими теориями. Они были жестоки и не считались с фактами. Томас никогда никому не причинял вреда. Если бы они дали ему шанс, то увидели бы то, что видела я…
– Между прочим, в тот вечер я принес клятву небесам. Пообещал, что буду женат только на науке, и отказался отдавать свое сердце и разум кому-либо. Как можно считать человека монстром, даже не зная его? А те, кто решил это заранее? Какое мне до них дело? Они ничего не значат. Мне на них плевать.
Он поцеловал меня в шею, вызвав чудесное покалывание на коже.
– Когда я вошел в лабораторию твоего дяди, я был полностью поглощен предстоящей хирургической операцией. То, что нужно, чтобы развеять мое мрачное настроение. Я не сразу тебя заметил. А потом увидел. – Он сделал глубокий вдох, словно готовясь раскрыть секрет, которого я жажду. – Ты стояла со скальпелем, в запачканном кровью фартуке. Конечно, я обратил внимание на твою красоту, но не она застигла меня врасплох. Ты держала лезвие так, будто собиралась пронзить меня.
Он засмеялся, и этот звук прокатился в его груди.
– У меня так участился пульс, что я испугался и чуть не упал прямо на вскрытый труп. Это был такой пугающий мысленный образ. Я еще больше смутился, когда понял: мне важно, что ты об этом подумаешь. Что подумаешь обо мне.
Он нежно погладил мои волосы.
– У меня никто раньше не вызывал физической реакции, – застенчиво продолжал он. – И я никогда не был никем заинтригован. И вот появилась ты, всего через час после моей декларации против любви, словно в насмешку над моим решением. Я хотел закричать, что не стану для тебя монстром. Потому что неведомая прежде часть меня хотела утащить тебя и беречь только для себя. Такое чисто животное желание. Я хотел ненавидеть тебя, но обнаружил, что это невозможно.
Я фыркнула.
– Ну да, ты определенно был мной околдован. С тем холодным приемом. Ты со мной даже не разговаривал.
– Знаешь почему? – спросил он, не ожидая ответа. – Я сразу понял, что у моего предательского сердцебиения есть только одна причина. Я думал, что если смогу сопротивляться, притвориться, что этого чувства нет, заморозить его, если необходимо, то выиграю битву с любовью.
Он пошевелился за моей спиной и мягко повернул мое лицо к себе. Теперь он продолжил признания, глядя на меня.
– С того момента, как я увидел тебя, я знал, что это может быть что-то особое. Мне хотелось забыть об операции и тоже надеть фартук. Хотелось наложить на тебя те же чары, которыми ты заворожила меня. Разумеется, это противоречило логике. Мне нужно было помнить о том, кто я, – монстр, которого нельзя любить. Моя холодность была направлена полностью на меня самого. Чем больше времени мы проводили вместе, тем труднее было отрицать перемены в моих чувствах. Я не мог притвориться, что их нет, не мог приписывать их какой-то странной болезни.
Я закатила глаза.
– В высшей степени сентиментально – считать свои чувства ко мне не более чем инфекцией.
Его теплый смех стер остатки моего беспокойства. Я почти забыла о водовороте в своей голове.
– Я предполагал, что ты можешь это так воспринять. Поэтому я тебе написал.
Я уставилась на него с забившимся сердцем.
– Ты мне что-то написал?
Он достал из кармана небольшой кремовый конверт и протянул мне с выражением смущения на лице. Мое имя было выведено с любовью, более красивыми буквами, чем его обычный торопливый почерк. Томас мило покраснел до самого воротника.
Сгорая от любопытства по поводу того, что вызвало у него такие необычные эмоции, я быстро развернула письмо.
Мне на глаза навернулись непрошеные слезы, и я стиснула зубы, чтобы не заплакать. Не думаю, что измазать его костюм соплями было бы лучшим способом поблагодарить за внимательность. Лицо Томаса исказилось ужасом. Я напряглась, не понимая, отчего такая резкая перемена.
– Я… Я не хотел… ты не должна… – Он провел рукой по волосам, взъерошивая темные локоны. – Ничего страшного, если ты не хочешь быть моей. Я… я понимаю, что наши обстоятельства далеки от идеала. Это…
Меня охватило облегчение. Он неправильно истолковал мои слезы. Невероятно, что его дедуктивные способности куда-то исчезают, когда дело касается моих чувств. Я нежно коснулась его лица, провела рукой по щеке и прижалась губами к его губам, показывая без слов, как много он для меня значит.
Томасу не понадобились дальнейшие объяснения. Он углубил поцелуй и обнял меня крепче, но не слишком сильно. Когда он держал меня так, прижавшись ко мне всем телом, клянусь, я теряла рассудок. Мир и все проблемы отлетали в дальний угол. Оставались только мы двое.