Кэрри Лонсдейл – Все, что мы оставили позади (страница 51)

Став Карлосом, он осуществил свои мечты. Сможет ли он сделать это снова? Он подумал о пустующем торговом помещении в Принсвилле. Пуэрто-Эскондидо не был его домом, а Калифорния не стала домом для его сыновей. Джеймс не был уверен, что она остается домом и для него. Возможно, они смогли бы начать новую жизнь на Гавайях.

Джеймс обернулся. Его взгляд пробежал по двору и переместился на пляж. У них уже есть фундамент на Кауаи. Наталия – член семьи. Она – тетя его сыновей и его свояченица. Она была его любовницей.

Мысли устремились к Эйми, его единственной настоящей любви, и Джеймс почувствовал глухую боль в груди, как будто налетел старым синяком на острый угол мебели. Сможет ли он снова влюбиться в кого-то, когда все еще любит Эйми?

Карлос хотел, чтобы он влюбился в Наталию. Он отточил каждую фразу и тщательно выбирал слова в этом проклятом дневнике, чтобы Джеймс проникся симпатией к женщине, с которой ему только предстояло познакомиться. Но полюбить ее? Джеймс не видел для этого возможности, пока Эйми все еще жила в его сердце.

Джеймс готов был признать, что завидовал Карлосу, потому что тот проводил время с Наталией. Он завидовал и его таланту художника, который не позволял Джеймсу вернуться к своему собственному искусству. «Сегодня это прекратится», – подумал он. Он собирался писать с той свободой, которой никогда не позволял себе ранее, и планировал научить своего сына поступать так же. Больше никаких пряток.

Джеймс установил мольберты в углу веранды, поставил перед ними два стула. Он как раз раскладывал тюбики с краской и кисти, когда появился Марк.

– Что ты собираешься нарисовать, papá?

– Мы собираемся, – поправил его Джеймс, протягивая ему несколько кисточек, – нарисовать вот эту пальму, самую высокую. – Он указал на другой край двора.

Рот Марка чуть округлился, когда он рассматривал пальмы разных размеров.

– Я никогда раньше не рисовал пальму.

Уголки губ Джеймса приподнялись. Марк рисовал животных, лодки и грузовики.

– Сейчас самое лучшее время, чтобы начать. Как ты думаешь?

– Я могу нарисовать птичек на пальме?

– Конечно, почему нет? А теперь посмотри на оттенки зеленого. Какие краски нам взять? – Джеймс жестом обвел тюбики с краской.

Марк сморщил кончик носа. Между бровями пролегла складка, и на мгновение Джеймс увидел в своем сыне Ракель. Это было первое физическое сходство, которое он сумел заметить между сыном и женщиной, на которой женился шесть лет назад. Она была такой же красивой, как и ее сестра, и Джеймс пожалел о том, что у сына не будет возможности познакомиться с матерью.

Марк выбрал тюбики с кадмием и цветом крушины и показал их отцу.

– Замечательный выбор. – Джеймс положил руку на плечо сына и подвинул ему стул.

Марк сел и принялся болтать ногами.

– Ты собираешься учить меня тому, чему ты учил других детей в своей мастерской?

Джеймс поднял глаза от палитры, на которой смешивал краски:

– Я учил детей?

– Много детей.

Он не помнил, что читал хоть строчку о детях в мастерской Карлоса, но эта новость его обрадовала. Даже в состоянии фуги Джеймс остался человеком, которым можно восхищаться: преданный отец, верный супруг, уважаемый житель общины. Возможно, он сможет стать таким снова.

– Да, я собираюсь учить тебя тому, чему я учил их.

Марк широко улыбнулся, и связь, которую Джеймс начинал чувствовать между ними, укрепилась.

Спустя несколько часов пальма была нарисована, и они начали рисовать тропическую птицу. Вернулись Клэр и Гейл. Смех матери зазвенел в доме, и Джеймс напрягся. Потом он понял, что его мать хихикает, и обернулся, ища ее взглядом. Никогда в жизни он не слышал, чтобы мать хихикала. Смех стал громче, когда она открыла раздвижную стеклянную дверь и вышла к ним на веранду.

За ее спиной Джеймс увидел, как Джулиан подошел к Гейлу и спросил, могут ли они покататься на сёрфе. Клэр направилась к Джеймсу, закрывая от него Джулиана. Щеки у нее порозовели, а улыбка смягчила черты обычно встревоженного лица. Клэр остановилась за спиной у Марка и полюбовалась его картиной.

– Очень красиво, – похвалила она и повернулась к Джеймсу.

Он затаил дыхание, как будто ожидал комплимента, и тут же вспылил, когда ее глаза сузились, а губы скривились.

Джеймс отвернулся, молча снося ее любопытство, что еще больше вывело его из себя. Он постукивал ручкой кисточки по бедру и смотрел на горизонт. Глянцевый голубой и белесый желтый окрасили небо. Вода сверкала, словно декоративный белый кварц. Солнце опустилось ниже, и вскоре холодные тона согрелись до фиолетового и оранжевого. Джеймс подумал о Наталии. Она хотела, чтобы он написал закат.

Клэр прищелкнула языком, и у Джеймса одеревенела спина.

– Бывало и лучше.

Он швырнул кисть на край мольберта.

– Я немного заржавел. – Джеймс встал, поправил шорты, отодвинул стул и опустил использованные кисточки в банку с терпентином.

– Я еще не закончил, – сказал Марк и принялся работать быстрее.

– У тебя есть время, чтобы закончить. А мне пора готовить ужин.

Джеймс снял с мольберта свою картину и поставил на ее место чистый холст. Джулиан и Гейл шли через двор с досками для сёрфинга под мышкой. Джеймс окликнул их, и они обернулись.

– Мы вернемся через час, – крикнул в ответ Гейл.

Джеймс помахал им рукой, потом вернул стул на место перед мольбертом и пригласил мать сесть.

Она уставилась на стул, потом медленно подняла глаза на сына:

– Ты хочешь, чтобы я занялась живописью?

Джеймс повернулся к столу, взял новую коробку с принадлежностями для живописи и протянул ее матери. Лицо Клэр побледнело, и он догадался, о чем она думает. Коробка была почти точной копией той, которую Эйми подарила ему на двенадцатилетие. Той самой, которую Клэр заставила его вернуть.

Ее пальцы метнулись к верхней пуговице блузки, губы чуть приоткрылись. Джеймс чувствовал, что ей хочется писать, но она не знает, как поступить. Возможно, они никогда не поговорят о том, что было между ними, и не будут настолько близки, как она была близка с Карлосом. Джеймс сомневался и в том, что сможет простить ее. У них не те отношения. Но он сможет держать перемирие между ними. Коробка с принадлежностями для живописи – это его белый флаг, а великолепные кисти, которые она подарила ему на прошлой неделе, были ее белым флагом.

– Марк хочет рисовать вместе с тобой, – сказал Джеймс.

– Sí, Señora… – Марк запнулся, кисть с каплей краски остановилась перед холстом. Он перевел взгляд с Клэр на Джеймса, потом обратно.

Чувствуя его замешательство, Джеймс обратился к матери:

– Как мальчикам тебя называть? Бабуля?

Ее глаза в ужасе расширились.

– Боже, нет. Нет! – Она отмахнулась от этого слова и заставила себя улыбнуться. – Лучше нонна[26]. Зови меня нонной, – обратилась она к Марку, вырывая коробку из рук Джеймса.

Джеймс сунул руки в карманы и опустил голову, чтобы спрятать улыбку.

– Нонна, – с сильным акцентом повторил Марк, пробуя слово на язык.

– Это по-итальянски, – объяснила Клэр, открывая коробку.

Марк провел кистью по холсту, оставляя голубой след.

– Я итальянец?

– Да. А еще ты мексиканец.

Марк выпрямился.

– В самом деле? Радикально, приятель, – повторил, копируя своего деда.

Клэр скорчила гримасу, Джеймс фыркнул и оставил их писать красками.

В кухне Джеймс вынул из холодильника стейки и выбрал в кладовке специи. Он разложил куски мяса на рабочем столе, чтобы они согрелись до комнатной температуры, потом отправился на поиски картошки. Ее он нашел в корзине на полу кладовки. Джеймс как раз чистил картофель в раковине, когда в кухню пришла Наталия.

– Как насчет салата и овощей в дополнение к мясу и картошке?

– Звучит замечательно. – Джеймс улыбнулся.

Они работали в тандеме, их руки соприкасались, когда Наталия мыла рядом с ним помидоры, и он остро чувствовал каждое ее движение. Как она перестала резать их, когда он потянулся через нее за ножом. Как затаила дыхание, когда он положил руку ей на поясницу, прося отодвинуться, чтобы он мог достать миску. Он ловил ее аромат, легкую эссенцию мандарина, уникальный, но в то же время наполнявший его странным чувством знакомого, которое он не слишком хорошо понимал. Разум ее не помнил, но, возможно, помнило тело, что, вероятно, и объясняет, почему он через такое короткое время почувствовал себя так легко с ней.

Наталия неожиданно повернулась, толкнув его под локоть. Крышка от мельницы для специй, которую он пытался открутить, выпала из его пальцев.

– Прости, – пробормотала Наталия, когда они оба нагнулись за крышкой. Наталия подняла ее и дрожащими пальцами уронила Джеймсу в ладонь. Их взгляды встретились, и она отвела глаза.

Меркнущий солнечный свет отбрасывал теплое сияние на ее веснушчатую щеку. Волосы были палитрой красных и золотых тонов, в сочетании создававших тот медный оттенок, который он решил написать. Он больше не мог сопротивляться и дотронулся до ее волос.