Кэрри Лонсдейл – Все, что мы оставили позади (страница 19)
– Дорогая… милая, не надо, – сказал Джеймс. Она наносила удары себе, и он чувствовал каждый словесный укол. Он знал о подруге Имельды, той самой, которая подошла к Эйми на его похоронах. Имельда рассказала Карлосу, как Лэйси, которую она знала под именем Люси, попыталась убедить Эйми начать его поиски. Потом Имельда все-таки набралась храбрости разыскать Эйми. Она устала от предательства, была готова вызвать гнев Томаса и ненависть Карлоса ради его благополучия. Он имел право знать правду. Джеймс покачал головой:
– Не вини себя. Ты не виновата:
Эйми закусила нижнюю губу и кивнула с отсутствующим видом. Джеймс изменил положение руки, переплел свои пальцы с пальцами любимой.
– Эйми. – Он снова и снова шептал ее имя. Он не мог остановиться и бормотал его, поднося их сплетенные руки к своим губам.
Она всхлипнула.
– Кристен сказала, что сегодня утром ты был в кафе. Поэтому меня там и не было. Я не могла быть там, вдруг бы ты… появился. Мне было… Мне было страшно. – Эйми замолчала, и новые слезы потекли по ее щекам тонкими ручейками, смачивая губы и скапливаясь на подбородке. Несколько слезинок упало на колени, оставляя новые пятна на узких джинсах, облегавших ее ноги. Джеймсу отчаянно хотелось, чтобы эти ноги обхватили его бедра.
Не успев осознать, что делает, он отстегнул ее ремень безопасности и перетянул Эйми к себе на колени. Одной рукой Джеймс обнял ее за талию, другую запустил в локоны, которые он так любил. Обхватив ее затылок, он подставил свое плечо, чтобы она могла на нем поплакать. К его удивлению, Эйми вместо этого поцеловала его.
Господи помоги, он поцеловал ее в ответ. И этот поцелуй обрушился на него с невероятной силой. Джеймс ужасно скучал по ней. По ее вкусу, прикосновению, аромату.
В этот поцелуй они вложили все, что у них было, и все, что они потеряли. Их слезы смешались, когда они цеплялись друг за друга, дрожа в объятиях.
Джеймс прервал поцелуй, взял в ладони ее лицо, прижался лбом к ее лбу. Ему столько надо было сказать ей, столько объяснить. Джеймс знал, что ее беспокоило его нежелание говорить о родителях или о том, каково это – расти в доме, где любовь матери надо заслужить. Ему ничего не давалось даром. Особенно трудно было скрывать от нее правду о Филе, что он ему брат, а не двоюродный брат, как вся семья заставила верить окружающих. Каждый из них по-своему испытывал отвращение к тому факту, что мать состояла в кровосмесительной связи со своим братом. Джеймсу было стыдно. Его семья и то, как они относились друг к другу, то, как мать пренебрегала его искусством, то, как отец наказывал его, – все это смущало Джеймса.
Но, оглядываясь назад, он понял, почему Фил был таким лодырем. Мать отказывалась открыто признать его своим сыном. Да, в то время он был сыном исполнительного директора «Донато Энтерпрайзес», но для внешнего мира имя матери, родившей его, оставалось тайной. Дядя Грант никогда не говорил о ней. Он так и не признался в том, что спал с собственной сестрой, пока Фил и Джеймс не увидели их не просто в объятиях друг друга.
В глубине горла Джеймса возник звук отчаяния. Слова просились на язык. Он хотел объяснить, почему последовал за Филом в Мексику. Сказать, что «Донато Энтерпрайзес» пошла бы ко дну, если бы Фил продолжать вливать на ее счета деньги от продажи наркотиков. Федералы конфисковали бы всю их собственность. Джеймс все потерял бы, включая собственные мечты. Если бы его вложения превратились в дым, он бы не смог открыть художественную галерею, он не смог бы обеспечивать такую жизнь, которую заслуживала его будущая жена. На гонорары художника этого не сделаешь. Филу незачем было нападать на Эйми, чтобы добраться до него. Отмывания денег хватило бы для того, чтобы уничтожить Джеймса. Это почти разорило Томаса.
Но не эти слова сорвались с его губ. Джеймс поцеловал Эйми в лоб, в висок и в скулу.
– Прости меня за то, что я оставил тебя. Мне не следовало покидать тебя, – сказал Джеймс, и Эйми зарыдала громче. – Прости меня за все. Мне следовало сказать тебе о Филе. Мне следовало быть рядом с тобой, помочь тебе преодолеть…
Эйми всхлипнула, и, прежде чем Джеймс понял, что происходит, она уже оказалась на своем сиденье и пристегивала ремень безопасности, оставив холод и пустоту там, где ее тело прижималось к его телу. Джеймс почувствовал внутри такой же холод и такую же пустоту.
Слезинки цеплялись за ее подбородок. Он вытер одну пальцем, и Эйми вздрогнула. Она снова обеими руками вцепилась в руль и включила зажигание.
– Эйми? – Джеймс запнулся, произнося ее имя. Он чувствовал, что она отдаляется и уносит его с сердце с собой.
– Я люблю тебя, Джеймс, – прорыдала она, не глядя на него. – Я всегда буду любить тебя. – Эйми подняла на него глаза карибской голубизны. – Но я люблю Яна. Я так сильно его люблю. У нас красивая дочка. Мы назвали ее Сарой в честь мамы Яна. Мы семья, очень счастливая семья.
Его сердце упало. Она убивала его. В глубине души он знал, что они больше никогда не будут вместе, но эти слова, произнесенные ею, вышибли из него дух.
Он не мог дышать. Ему нужно было выйти из этого автомобиля.
Джеймс дернул за ручку и распахнул дверцу. Он выбрался из машины, пока не натворил глупостей, не вернул ее к себе на колени, не поменялся с ней местами и не увез в ночь. Джеймс тихо закрыл дверцу и посмотрел вдоль улицы, не зная, что сказать еще или что сделать.
Или куда идти.
Он не хотел возвращаться в дом. Джеймс не чувствовал его своим. Он никогда не будет чувствовать себя тут как дома, чего не скажешь о том доме, который когда-то принадлежал им с Эйми.
Пассажирское окно опустилось.
– Джеймс?
Джеймс заставил себя посмотреть на нее в последний раз, потому что это вообще мог быть последний раз. Он начал понимать, что не сможет жить рядом, но не с ней.
Она перегнулась через пассажирское сиденье, чтобы посмотреть на него снизу вверх:
– Я прощаю тебя.
Это испепелило его душу, он напряженно кивнул.
Эйми отпустила тормоз, включила скорость и уехала. Джеймс сунул руки в карманы и смотрел ей вслед, пока задние фонари машины не моргнули и Эйми не скрылась за углом. Исчезла из его жизни. Пальцы вцепились в помолвочное кольцо, которое он носил с собой с декабря. Кольцо, которое она больше никогда не наденет.
Ему хотелось проклясть этот мир.
Он хотел избить Томаса до полусмерти.
Телефон завибрировал: пришло сообщение. Томас звонил ему весь вечер. «Какого черта ему нужно?» Джеймс выудил из кармана мобильник. На экране высветились четыре сообщения.
Фила выпустят в следующий вторник.
Сейчас говорю с ним по телефону. Он хочет вернуться в мамин дом.
Проклятье, Джеймс, я клянусь, что ничего ему не говорил, но он знает, что ты жив. Откуда он узнал, черт побери?
Он хочет тебя увидеть. Хочет поговорить о том, что произошло на лодке в Мексике. А что произошло?
Глава 10
Карлос
После обеда сеньора Карла появилась в «Эль-Студио дель Пинтор». Она видела Джулиана на пляже, и он сказал ей, где найти мою галерею.
– Твои работы так отличаются, – как зачарованная произнесла Карла. Она оделась в короткие белые брюки и розовую блузку, сшитые на заказ. Несколько браслетов упали из-под рукава и остановились на запястье, когда она опустила руку. Когда она двигалась, сверкали бриллианты.
– Отличаются от чего? – спросил я, закатывая рукава и подходя к Карле.
Она дернула острым плечом.
– От того, что я ожидала. Они яркие и динамичные.
Я взглянул на картину, которой она любовалась, сёрфер на огромной волне. Я использовал импрессионистский подход, работал мастихинами. Холст был густого голубого цвета, сёрфер – невесомое тело, как будто он парил над сверкающей поверхностью волны. Сёрферы описывали это чувство парения в воздухе, когда они ловили очень высокую волну, и мне хотелось это передать в картине.
Карла перешла к следующему полотну, еще один сёрфер на гребне не такой высокой волны опережает ее изгиб, его фигура – только силуэт на фоне заходящего солнца.
– Единство сюжета и красок… подход, который ты используешь… перспектива… общий тон… они передают… – Она постучала согнутым пальцем по подбородку и искоса посмотрела на меня. – Я пытаюсь найти верные слова.
Я подбоченился.
– Давайте попробуем. Что картины заставляют вас чувствовать?
– Заставляют
Я опустил глаза на шлифованный бетонный пол, пряча улыбку, представив Карлу на доске для сёрфинга. Потом откашлялся в кулак, мои брови поднялись:
– Вы хотите прокатиться на сёрфе?
Вид у нее стал встревоженный:
– Господи, нет. – Ее плечи поднялись и удрученно опустились. Она взяла рекламный буклет из ящика рядом с картинами. – Мне было неинтересно смотреть на них. Совершенно непродуктивное занятие.
Она перелистала проспект, прочла описание картин, потом вернула его на место.
– У тебя смелый и свежий стиль. Ты очень умело владеешь кистью.