Кэролли Эриксон – Елизавета I (страница 75)

Между прочим, именно решимость, даже безрассудная отвага Алансона лежали в основе складывающихся династических связей между Тюдорами и Валуа. Пользуясь наступившей в опустошительной гражданской войне во Франции паузой, Алансон предложил свои услуги в борьбе с голландскими кальвинистами, восставшими против Филиппа II. Ситуация там сложилась весьма неопределенная. В первой половине 70-х годов испанцы полностью контролировали Нидерланды, но затем повстанцы-протестанты — с помощью английского провианта, английских волонтеров и английских денег — добились известного самоуправления и свободы вероисповедания. Влияние Габсбургов пошатнулось, и любой толчок мог привести к военному столкновению. Лестер, хоть и поседевший и отрастивший изрядный живот, мечтал повторить во Фландрии подвиги юности и хвастал, что в ближайшее время наберет такую армию, какую Англия не видела за последние сорок лет. Пока, впрочем, это были только слова, но Алансону, которого во Франции не любили за тщеславие и интриганство, ничто не мешало преследовать собственные цели, было бы только чем платить. Вот вместе с предложением руки и сердца он и обратился к Англии с просьбой ссудить его тремястами тысячами дукатов.

Но с английской точки зрения предприятие это было сомнительное. Ничего, естественно, не имея против укрепления антииспанских сил, Елизавета в то же время отнюдь не желала французского господства в Нидерландах, ибо эта территория могла стать плацдармом для броска в Шотландию, а оттуда и в Англию, тем более что такие планы Франция не переставала вынашивать. Если Алансон действительно ищет во Фландрии личной славы — то что ж, ничего худого в том нет, по крайней мере сейчас. Но если его просто используют как таран, тогда эта авантюра может оказаться опасной, и ему надо либо противостоять, либо — решение, конечно, радикальное — выходить за него.

Пришла и прошла Пасха, а королевской свадьбы все не было. Тем не менее брачный контракт был составлен по образцу подобного, уже очень давнего контракта между Филиппом и Марией Тюдор. И те же проблемы возникли перед участниками переговоров с английской стороны. Следует ли мужа английской королевы именовать королем Англии? Какие земли в Англии станут его собственностью, какие — герцогства, и как быть, если жена, что весьма вероятно, покинет земную юдоль раньше его? Далее, как быть с вероисповеданием, ведь Алансон — католик. Должно ли позволить ему отправлять собственный обряд, и если так, то последует ли этому примеру его свита?

Советники трудолюбиво занимались своим делом, не обращая внимания на ропот, возникший в народе в связи с предполагающимся браком, и даже забыв на время собственные распри и личные интересы. Им щедро заплатил Симье, а некоторым вдобавок к тому и испанцы; помимо того, им следовало угадывать и желания королевы, ибо от нее целиком зависело их личное благополучие (особо настороже надо было быть католикам: в том, что касается взяток от иностранцев, Елизавета глаз с них не спускала). Суссекс (вместе с Сесилом) выступал за брак отчасти из чувства верности королеве, а отчасти из желания насолить своему старому недругу Лестеру. Уолсингэм, чей вес в Совете в последнее время сильно вырос, разрывался надвое. Как фанатичный протестант, он содрогался при одной только мысли о том, что принцем-консортом Англии станет католик, но как яростный сторонник английского вторжения в Голландию против сатанинских сил Испании не мог не поддерживать военные амбиции Алансона, за которым стояли имя и влияние Валуа. Уязвленный Лестер, ревновавший к Симье, был, естественно, против. Играя на чувствах Елизаветы, он прикинулся больным как раз в тот момент, когда она готова была выдать Алансону разрешение на визит в Англию.

Сама же королева, очевидно, ожидала, что советники горячо одобрят ее намерение выйти замуж, ведь вот уже двадцать лет как они только об этом и твердили. Она была готова пренебречь таким препятствием, как вероисповедание будущего мужа (пусть Алансон, если уж ему так угодно, ходит на мессу в собственную часовню), готова была уступить его требованию быть официально провозглашенным королем Англии и даже согласна была на то, чтобы Франции (в контракте был и такой пункт) отошел один из английских портов, где собирались разместить французский гарнизон из трехсот человек, — небольшая, если вдуматься, армия вторжения. Она даже более или менее спокойно восприняла новую формулу — «Франсуа и Елизавета, король и королева Англии», — хотя поначалу подобное ущемление прав ее покоробило, о чем она не преминула в самой резкой форме заявить Симье. Но вспышка быстро угасла, и вскоре Елизавета вновь преисполнилась брачного энтузиазма. Как это ни парадоксально, она действительно хотела выйти замуж и уж меньше всего могла ожидать, что этому воспротивятся ее советники.

Тем не менее с таким сопротивлением королева как раз и столкнулась. Вернее сказать, потратив массу времени на споры, продолжавшиеся каждый день с двух часов пополудни до двух утра, советники так и не пришли к согласию. Каждый в отдельности, по крайней мере большинство, был против этого брака; в качестве же некоего государственного органа Совет принял решение свести воедино все доводы «за» и «против» и предоставить окончательное решение самой королеве. Что же касается условий, выставленных французами, Совет был един. Симье был призван в залу заседаний, и ему было объявлено, что требования явно чрезмерны. Француз пришел в ярость и вылетел из залы, изо всех сил хлопнув за собой дверью.

И все же французы не сдались. Не прошло и недели, как они возобновили попытки сломить сопротивление заупрямившихся советников королевы. Лестеру Алансон послал в дар двух великолепных испанских жеребцов, а Симье было велено любыми способами «задобрить» остальных, на что выделялась немалая сумма денег (эти дополнительные средства пришли весьма вовремя; все, что у него было, Симье уже потратил и теперь вынужден был закладывать драгоценности, чтобы было чем платить за банкеты и подарки, которыми он продолжал осыпать англичан).

Что же касается королевы, позиция членов Совета если и не обескуражила ее, то привела в явное расстройство. Она погрузилась в глубокую меланхолию, и из-за опасений за последствия к Елизавете были призваны самые близкие из ее окружения. Дам, что вообще- то было не принято, поселили непосредственно во дворце, где они должны были «развлекать» ее величество, не давая ей окончательно пасть духом.

Несомненно, она и сама была охвачена тяжелыми сомнениями, ибо, как бы ни убеждала других Елизавета в том, что желает этого брака, принять решение ей было нелегко, как нелегко и пережить происходящее. Смущали двусмысленная позиция советников, затянувшиеся переговоры, а также перспектива личной встречи с женихом, чья отталкивающая внешность стала притчей во языцех. Со всех сторон накапливались свидетельства народного недовольства будущим союзом с Францией, и недовольство это кое-где начало принимать открытые формы. И даже если выбор ее с точки зрения политической хорош, то что этот брак будет означать для нее лично? Принесет ли он радость, исполнение желаний или унизит, лишит того положения, которого она добивалась — и добилась — в течение двадцати лет?

Наедине со своими приближенными Елизавета не уставала повторять, что готова выйти за Алансона. Она то впадала в угрюмое молчание, то приходила в необыкновенное возбуждение, то язвила, то заливалась смехом, «горя нетерпением» свидеться с единственным из претендентов на свою руку, кто согласился приехать в Англию, чтобы увидеться с королевой до подписания брачного контракта. «Пусть не думают, что все кончится ничем, — говорила она, имея в виду возражающих против ее брака советников, — на сей раз я должна выйти замуж».

Но чем ближе приближалась роковая дата, тем более рискованным казался этот шаг. В спальне Елизаветы таинственно появлялись анонимные памфлеты, содержащие предупреждения об опасностях сближения с французами, а вместе с ними и теологические писания, авторы которых предсказывали, что, если Елизавета не откажется от своих притязаний на церковное владычество, Бог «незамедлительно накажет ее». Послания оставлялись там, где они наверняка должны были попасться на глаза адресату. Одно из них Елизавета как-то обнаружила прямо у двери, когда шла на обычную утреннюю прогулку по саду. Содержание настолько ее покоробило, что она немедленно отправилась к Лестеру, у которого провела целые сутки, и даже отменила по крайней мере одну из назначенных на следующий день встреч.

Помимо анонимных посланий, королева сталкивалась еще и с недовольным ропотом священников, ежедневно служивших обедню при дворе. Изо дня в день они с возмущением толковали своей пастве о проклятии, которое наверняка падет на голову той, что выйдет за чужеземца и католика; к вящему удивлению многих, объект этого красноречия — королева никак не реагировала на подобные выпады. То есть не реагировала до тех пор, пока один клирик не отважился безрассудно напомнить ей о судьбе покойной Марии. Какой неисчислимый ущерб государству, громогласно восклицал он, «нанесла Мария, взяв в мужья испанца-католика! Какие несчастья навлек этот брак на Англию, когда сотни сгорели на кострах, а тысячи были изгнаны из страны за веру!» Клирик распалялся все больше и больше, обрушивая на ее величество и всех собравшихся угрозы едва ли не геенны огненной, которые наверняка должны были возбудить в Елизавете застарелую ненависть к сестре. Королеву больно задело, что кто-то осмелился затронуть ее больное место, а еще сильнее — то, что юного Алансона, человека хоть и тщеславного, но милого и обходительного, сравнили с бессердечным тираном Филиппом.