Кэролли Эриксон – Дворцовые тайны. Соперница королевы (страница 95)

Крис посмотрел на меня взглядом, полным благодарности и неподдельного восхищения.

— И вы были рядом со мной, миледи.

— Я очень рада, что тебе удалось выжить, — только и нашлась я, что сказать. А потом быстро добавила: — И Роберт будет очень рад увидеть тебя живым, когда вернется. Он уже на пути в Англию. Его призывает королева. Она назначила его на пост Главнокомандующего всеми силами Ее Величества для отражения иностранного вторжения.

— Высокий титул.

— И высокая ответственность. Скоро оборона всей Англии будет в руках моего супруга.

Глава 41

Год Страшного суда начался подобно урагану — с первых шквалов тревожных вестей, слетавшихся с разных концов королевства в столицу и доходивших до нас в самом что ни на есть искаженном виде.

То кто-то клялся и божился, что из Милфорда[173] сообщили о высадке испанцев. Якобы их смертоносные орудия нацелены на уэльские холмы, а их солдаты уже маршируют в сторону Лондона.

С севера скакали гонцы с вестями о том, что восстал Йорк и католики готовы взять власть в королевстве, хотя их символ и знамя — Мария Стюарт — была к этому времени уже казнена и наше королевство раз и навсегда избавилось от той угрозы, которую несло ее присутствие. Потом прошел слух, что королева мертва, а весь Лондон объят пожаром.

Никто не знал, чему верить. Правда ли то, что королеву убили испанцы? Или ей удалось спастись бегством? А может быть, для всего рода человеческого настали последние дни, как было предсказано много лет назад? Случится ли то, что предрекали астрономы — второе лунное затмение, — редкое явление, которое будет знаком начала конца времен?

В Уонстеде слуги без конца обсуждали слухи и сплетни, услышанные в деревне, а я с каждым новым известием изо всех сил пыталась сохранять спокойствие, терпение и здравый смысл. Несмотря на все мои усилия, хозяйство наше разваливалось: десятки наших конюхов, домашних слуг и горничных покинули поместье и пытались найти убежище кто где мог, скрываясь в оторванных от мира деревнях к северу от нас или на дальних холмах. Все как один были напуганы и верили, что чем дальше они окажутся от других людей, и особенно от двора и столицы, тем легче им будет пережить Страшный суд.

Когда в соседней деревне родился уродливый младенец, среди оставшихся слуг разразилась новая волна паники. Ребенок появился на свет с двумя головами и четырьмя руками и ногами. Повитухи в ужасе притащили его в приходскую церковь, откуда прихожане, завидев его, с криками бежали на местное кладбище и там падали на землю в полуобморочном состоянии.

— Это знак! — провозгласила мистрис Клинкерт всем, кто еще мог ее слушать, и в глазах ее плескался неприкрытый ужас. — Конец близок!

Но близок, как никогда, был наш извечный враг и неприятель. Между Англией и Испанскими Нидерландами было всего несколько часов плавания, и вот испанцы собрали на континенте большие силы: десятки тысяч солдат можно было погрузить на баржи и переправить через Ла-Манш в одну ночь. Каждое утро в английских городах начиналось со сбора и подготовки народного ополчения, люди покупали мушкеты и мечи, доспехи и порох, и цены на эти товары в одночасье взлетели до небес. Все, у кого было золото, прятали его в ожидании бойни и хаоса.

Я не могла спать в те дни и ночи, полные тревоги. Самый воздух казался густым от пелены страха, отравлявшего все кругом. Никто не смотрел друг другу в глаза. Люди замкнулись в молчании, двигались как в тумане, постоянно оглядывались, ожидая подвоха.

Даже силы природы ополчились на нас, подкрепляя зловещие пророчества. Внезапно начались ураганы, прошли ливни, а за ними налетели злобные ветры, которые беспощадно обрывали бутоны со всех цветущих растений и деревьев, не давая цветам распускаться. Деревья в садах не давали плодов. Наступит время урожая, подумала я, а собирать будет нечего. Нечем будет наполнить амбары. Но, возможно, урожай собирать будет некому и незачем, ибо время прекратит течение свое и жизнь наша закончится.

Я старалась не уезжать далеко от поместья, так как все еще ухаживала за выздоравливающим Крисом. Вдобавок на меня свалилось много новых забот по ведению хозяйства в доме и управлению полевыми работами. Но когда я все же выезжала, то видела, что дороги были запружены повозками и каретами, людьми, путешествующими пешими и конными. Кто-то с мрачным и решительным лицом несся куда-то во весь опор, как будто бы за ним гнался сам дьявол, а кто-то казался таким брошенным и растерянным, словно не очень понимал, куда же он, собственно, направляется. Целые семьи снимались с места и устремлялись в неизвестность, погрузив весь свой скарб на своих домашних животных и посадив по нескольку ребятишек на рабочих лошадок. Кое-кто из этих странников приходил к нашим воротам, и я делилась с ними тем, чем могла, старалась развеять их страхи, но чувствовала, что мои слова пропадают втуне.

Роберт вернулся из Фландрии за несколько месяцев до этого. Он очень сильно хромал и, как мне показалось, заметно состарился. Он страдал от уязвленной гордости и разочарования, которое лишь слегка подсластил присвоенный ему невиданный титул Главнокомандующего всеми силами Ее Величества для отражения иностранного вторжения. «Звучит неплохо, — жаловался он, — но что стоит за этими словами? И чего они стоят? Ведь всего несколько лет тому назад королева пожаловала Лягушонку — своему французскому жениху Франсуа Алансону — не менее пышный титул: Защитник свобод Нидерландов от испанской тирании. И что с того? Где полномочия, где деньги, где власть?»

Больше всего Роберт страдал от того, что называл предательством Елизаветы. К своему ужасу, он обнаружил, что все то время, пока он сражался во главе своих войск с испанцами во Фландрии, она вела секретные переговоры с врагом за его спиной. Она пыталась остановить войну, а жизни английских солдат стали лишь разменной монетой в тщетных попытках подписать перемирие. Роберт считал, что тем самым жертвы, на которые шли его отважные солдаты и моряки, оказались принесенными впустую. «А для меня это — как острый нож!» — сокрушался Роберт. Мне было ясно, что Елизавета не просто использовала тщеславие Роберта (она и раньше так поступала), но и украла у него ту славу, к которой он стремился, — славу победителя. Она оставила его опустошенным, лишившимся доверия сподвижников, снедаемым самыми мрачными чувствами.

Мне не было нужды напоминать Роберту, что поступки и замыслы нашей королевы недоступны пониманию, ибо строятся на сплетении коварства и тонкого расчета. Переговоры в духе лицемерия и вероломства всегда были ее коньком. Роберт и сам это знал не хуже меня, но когда обнаружил, что он — главнокомандующий ее войсками и верный слуга — оказался не более чем пешкой на шахматной доске великого обмана, это потрясло его до глубины души.

Он обвинял Елизавету, а не собственные промахи, за неудачу всей кампании. Даже сейчас, когда он занимался важнейшим делом — готовился к отражению вторжения основных испанских сил, — его душевные раны так и не затянулись. И он почти не обращал внимания ни на меня, ни на бедственное положение наших поместий, ни на необходимость заботиться о наших ближних и домочадцах.

Роберт получил сложное задание — развернуть штаб королевских сил обороны рядом с Тилбери в устье Темзы к югу от Лондона. Почти всю весну он провел в лагере, надзирая за подходом сил ополчения, их размещением, подвозом запасов оружия и боеприпасов. Помню, как к своему величайшему удивлению он обнаружил на одном из заброшенных складов двести восемьдесят старых больших английских луков, закупленных еще его отцом. Я услышала, как он пробормотал:

— Если бы только эти луки были у меня при Зютфене… Мы могли бы одержать победу и удачно воспользоваться ее плодами.

Я не пыталась разубедить его или отвлечь от этих пустых мыслей и, честно признаюсь, вздохнула с облегчением после его отъезда в Тилбери. Постоянная мрачность Роберта погрузила весь дом в уныние и не помогала мне бороться с то и дело возникавшими трудностями.

Мой брат Фрэнк сражался бок о бок с Робертом во время фламандской кампании в качестве капитана своего собственного галеона «Марианна», купленного на отбитое у испанцев золото. Теперь Роберт возложил на Фрэнка обязанность надзора за береговой обороной, и Фрэнк перед тем, как отбыть для выполнения этой задачи, приехал в Уонстед навестить меня.

Высокий, стройный, очень представительный, с благородной осанкой, темными, чуть тронутыми сединой висками, мой дорогой брат смотрелся настоящим морским волком в высоких чинах. Следует сказать, что Фрэнсис Дрейк пожаловал ему чин контр-адмирала, — честь, которой удостоились немногие. Я необыкновенно гордилась братом и не преминула сообщить ему об этом, когда мы обнялись. Крис, который постоянно был рядом со мной в эти дни, также приветствовал Фрэнка, которого знал по Фландрии. Я заметила, что Фрэнк бросил быстрый взгляд сначала на Криса, а потом на меня. Догадался ли он, что Крис для меня больше чем гость и близкий друг моего сына?

— Заходи и поешь с нами, — сказала я, беря Фрэнка за руку и подводя к длинному дубовому столу. — Ты, наверное, голоден с дороги.

Фрэнк устало опустился на скамью и вздохнул.