Кэролли Эриксон – Дворцовые тайны. Соперница королевы (страница 32)

Я уставилась на Уилла:

— Ты хочешь сказать…

— Некоторые вещи не стоит называть своими именами.

Возможно ли это? Неужели Анна послала человека отравить еду, подаваемую Генри Фицрою? Я вспомнила, о чем мне рассказал отец Бартоломе, будто бы Анна действительно организовала убийство Джейн Попинкорт во Фландрии.

— Помни об одном, — объяснял меж тем Уилл, — любой, кто встает у нее на пути, оказывается в смертельной опасности.

Я промолчала, переваривая сказанное Уиллом. Если эти страшные обвинения имеют под собой почву, то жизнь любой из нас, в том числе и моя, под угрозой! Не хотела бы я иметь Анну своим врагом…

— Но если я проявлю заботу о ее безопасности, буду проверять кухню и тех, кто там работает, я докажу свою преданность Анне, — запротестовала я.

— Если только результат твоей деятельности не окажется прямо противоположным ожидаемому. Нельзя исключить того, что в своем стремлении очистить Авгиевы конюшни вашей кухни ты выгонишь отравителя, находящегося у нее на содержании.

Раздумывая над этой возможностью, я не могла не обратить внимание на то, что вместе с красивым платьем и повелительными манерами Уилл приобрел еще кое-что: он заговорил как ученый слуга короля. «Авгиевы конюшни» — ушам своим не могу поверить! Да, Уилл был сыном джентльмена, его обучали латыни, пересказали ему греческие мифы (помню, что кое-чему из этого я и сама научилась, сидя в уголке и слушая, как учили Неда), но насколько же сейчас он был не похож на того Уилла, которого я знала.

— Постараюсь действовать со всей возможной осторожностью, — уверила его я. — Во всяком случае сегодня не буду ни обедать, ни ужинать.

Уилл рассмеялся и на мгновение из-под панциря сурового вельможи показался старый добрый друг моего детства. Черты лица его смягчились, голубые глаза зажглись прежней приязнью. Уилл вздохнул и произнес:

— Джейн, хочу поговорить насчет нашего будущего, — и неловко замолчал. Тема эта для него явно была болезненной. — Мой отец твердит, что в один прекрасный день Чиверинг-Мэнор будет моим, но когда этот день настанет, я не знаю. В поместье есть отдельный маленький домик, который отец готов мне предоставить, но поскольку мои обязанности удерживают меня в Лондоне…

— Как и мои обязанности — меня, — прервала его я. — Я совершенно согласна с тобой, Уилл. Домик нам не годится.

Уже произнося эти слова, я вспомнила: а ведь когда-то мы с Уиллом мечтали о любой крыше над головой, чтобы зажить совместной жизнью. Но это было еще до Гэльона.

Не успела я перевести дух, обрадовавшись, что Уилл не настаивает на браке, как он несколькими словами буквально ошеломил меня.

Произнося их, Уилл не глядел мне в глаза и не поднимал головы, словно чувствовал свою вину:

— Позволь предложить тебе, Джейн, — мы ведь договорились быть честными друг с другом, — прервать нашу помолвку. С учетом всех обстоятельств…

Я услышала сожаление в его голосе и нотку раскаяния. Мое согласие последовало с неприличной быстротой. Сбросив оковы этой затянувшейся помолвки, я почувствовала облегчение.

— Ты всегда будешь дорога мне, Джейн. Я буду лелеять тебя как сестру, я буду любить тебя по-родственному…

Я усмехнулась. В прошлом родственники Уилла (и ужасный проступок моего отца) воспрепятствовали нашему браку. Поэтому любые упоминания родственных связей приносили скорее боль и печаль, чем утешение. Или я думаю только о себе?

В тот вечер я раз за разом повторяла про себя последние слова Уилла. Живот у меня подвело от голода, ибо я не могла проглотить ни куска из того, что принесли к нашему столу с королевской кухни. Скоро я присоединилась к Бриджит Уингфилд и некоторым другим фрейлинам, готовясь отойти ко сну.

Так повелось, что в этот час перед сном мы вели друг с другом откровенные разговоры. В ту пору одна из молодых фрейлин Арден Роуз, дочь лорда Эджуотера, готовилась выйти замуж за дипломата, который собирался скоро отбыть во Францию. Девушка призналась, что побаивается, как к ней отнесутся придворные дамы при дворе Франциска, страшилась она и своего будущего мужа — человека властного и придирчивого. А Энн Кейвкант рассказала нам, что опухоль, образовавшаяся у нее в боку, растет, и даже личный врач короля не может сказать, сколько ей осталось. Она плакала и просила нас молиться за нее.

— Повитухи королевы довольны тем, как протекает ее беременность, — поведала нам всезнающая Бриджит Уингфилд. — Ребенок зашевелился. Они говорят, что это будет мальчик — такой же крупный и сильный, как и его отец. Он будет воином и рыцарем, обладателем многих талантов. Он будет вести себя по-королевски.

— Как ты думаешь, его назовут в честь отца? — спросила Арден Роуз. — Значит, он будет Генрихом Девятым?

Ни одна из нас не знала, что сказать на это. Анна ненавидела, когда мы начинали судачить о ее будущем ребенке, гадать, как его назовут и когда он появится на свет. Астрологи, конечно, сделали свои расчеты, но результат их держали в тайне.

— Ау нас уже есть Генрих Девятый, — вставила безутешная Энн Кейвкант. — Это Генри Фицрой.

— Тише, не дай Бог, тебя королева услышит, — шикнула на нее Бриджит. — Она спит и видит, как удалить королевского бастарда от двора. Они с королем постоянно ссорятся по этому поводу, особенно теперь, когда Фицрой должен взять в жены дочь герцога.

Генри Фицрой собирался жениться на своей давней нареченной Мэри Говард, дочери герцога Норфолка. Пышная церемония была назначена вслед за свадьбой короля. Придворные ломали голову: зачем король продолжает оказывать знаки внимания своему внебрачному сыну? Неужели он боялся того, что сын Анны не сможет стать настоящим королем? Или он хотел в дальнейшем посеять соперничество между двумя мальчиками — хилым бастардом и тем, кто еще даже не рожден?

— Свадьба назначена на пятое сентября, — рассказала нам Бриджит. — Мне удалось узнать, что в этот день состоится, по крайней мере, три других свадьбы. И все в одно и то же время. Три придворных принца женятся на трех девушках из окружения Мэри Говард.

Теперь Бриджит глядела прямо на меня:

— Мне кажется, одним из женихов будет твой старый поклонник Уилл Дормер. Я права?

Я открыла рот, а потом закрыла, не сказав ни слова. Так вот почему Уилл захотел расторгнуть нашу помолвку, хотя страсть, питавшая ее, давно погасла. Значит, он решил жениться на другой девушке.

— Да, — наконец обрела я дар речи, — да, он говорил мне, что собирается жениться.

— Когда-то он был такой красивый, — задумчиво произнесла Бриджит. — Неудивительно, что ты в него влюбилась. Ну, сейчас он растолстел сверх меры и прямо-таки пыжится от собственной важности. Тебе без него будет лучше.

«Да, наверное, Бриджит права», — подумала я. Но сердце сжалось от боли. Я все еще хотела мужа, дом, семью, детей. А теперь оказалось, что свою мечту я потеряла. Когда-то я делила ее с Уиллом. Знала, что никогда не смогу разделить ее с Гэльоном, как бы ни дорожила минутами близости с моим прекрасным стекольщиком.

Жизнь неудержимо проходила мимо меня. В то лето, лето коронации Анны Болейн, мне было уже двадцать шесть лет. Скоро должно было исполниться двадцать семь. Мой возраст давно перевалил за тот рубеж, когда девушке из хорошей семьи прилично и должно выходить замуж.

В ту ночь я недвижно лежала на своем узком ложе и безуспешно пыталась заснуть. Мрачные мысли гнали прочь сон. Перед моим внутренним взором вновь и вновь вставала одна и та же картина: Уилл танцует с молоденькой, живой, хорошенькой девушкой, умоляет ее пойти с ним к алтарю. И лицо его оживает, когда она отвечает ему согласием. Я потеряла Уилла. Что же со мной теперь будет?

Ноги у меня закоченели, тонкое одеяло не грело. В постели с Гэльоном я никогда не мерзла, но Гэльон был далеко отсюда. Мы никогда не разделим с ним супружеского ложа, не познаем тепла и уюта совместного домашнего очага. Устав бороться с собой, я все глубже и глубже погружалась в пучину отчаяния. Я чувствовала себя так, словно стою на краю огромной темной ямы и вглядываюсь в бездонный колодец своего одиночества. Одна, всегда одна… У меня никогда не будет семьи, и, значит, я лишусь будущего. «Время мое прошло, — сказала я себе. — Я останусь старой девой». Такой судьбы каждая девушка страшится больше всего.

Наконец я не выдержала и расплакалась. Мысли мои стали путаться, и мне привиделось, что мы с Гэльоном въехали в маленький домик в поместье Чиверинг. Вокруг дома мы разбили сад, воспитываем наших детей, живем долго и счастливо. «Если бы это было правдой! — прошептала я. — Если бы только это было возможно…» Потом я провалилась в забытье.

Глава 16

— Могу ли я поговорить с вами, Ваше Величество?

Я осмелилась нарушить уединение короля в его кабинете в Тауэре, где он занимался составлением новых снадобий и штудировал трактаты по алхимии. Хотя со времени опустошительной потницы прошло уже пять лет, Генрих не перестал носить на шее мешочек с живыми пауками, чтобы отвратить болезнь. Королева Анна часто шутила на эту тему, утверждая, что король готов посадить себе на шею слона, если решит, что это поможет отогнать недуг.

Генрих сидел за столом, сгорбившись над сосудами с порошками и жидкостями. «Он выглядит усталым», — подумала я. Плечи его опустились, на лбу залегли морщины. Он по-прежнему являл собой величественную фигуру, когда стоял в парадной зале своего дворца, выпрямившись во весь рост, облаченный в роскошный, шитый золотом камзол пурпурного бархата, пряча намечающуюся лысину под лихо заломленным беретом, сверкающим драгоценностями. Он почти всегда возвышался над всеми присутствующими, поражая их горделивой, истинно королевской осанкой. Но для нас, которые существовали бок о бок с ним многие годы, было совершенно очевидно, что король сильно сдал. Он тяжко припадал на больную ногу. Его мучили головные боли, и не только они. Впрочем, о болях другого рода говорилось только шепотом. По слухам, воспаление яичек Его Величества в последнее время усугубилось и не раз вынуждало короля оставаться в постели и призывать к себе своих лекарей.