Кэролайн О’Донохью – Все наши скрытые таланты (страница 17)
Однажды после обеда я вижу, как вокруг моей сумки сгрудилась стайка первогодок, и я в ярости подбежала к ним.
– Вы чего делаете? – ору я, думая, что они хотят подсунуть мне что-нибудь вонючее вроде сгнившего яблока или рыбы.
– Н-н-ничего, – отвечает одна двенадцатилетняя девочка, заикаясь. – М-мы п-просто п-поспорили.
– Поспорили? О чем?
– Ч-что… п-прикоснемся к твоей с-сумке.
Так я поняла, что стала «популярностью» не только среди своего курса. Теперь обо мне знает вся
Но с младшими девочками я справлюсь. Меня беспокоят мои сверстницы и старшие. После пропажи Лили их родители буквально с ума сошли и запрещают им посещать город после уроков. У школьных ворот вдруг вырастает целая пробка машин – никто не хочет, чтобы их дочери ездили на автобусе. Когда я иду на собрание, меня толкает плечом и прижимает к стене старшеклассница.
– Мать у меня отобрала телефон, – говорит она. – Спасибо тебе, Чэмберс.
В пятницу возвращаются мои родители. Джо уже рассказала им о Лили, и я уже предвижу, что меня ожидает после школы. Сумки их наполнены различными сувенирами для меня: сережки в виде крохотных голубых изразцов, кремовые пирожные, слегка помятые при перелете.
– Мы не очень-то увлекаемся всеми этими… нью-эйджевскими штуками, – смущенно говорит папа. – Но я как-то зашел в одну из таких их лавок и увидел вот это.
Он вынимает длинную золотую нитку с черным кулоном и единственной красной бусиной.
– Продавщица сказала, что это защитный амулет. «Азабаче». Или гагат. Но мне больше нравится слово «азабаче». В Южной Америке такие дарят младенцам при рождении. Они защищают от сглаза.
– Спасибо, папа, – слабо улыбаюсь я.
Я представляю его разговор с продавщицей амулетов, и этого достаточно, чтобы наполнить мое сердце надеждой. Родители дома. Дела должны пойти лучше, ведь правда?
Отец надевает мне ожерелье на шею, и камень ложится на мою грудную кость. Я глажу пальцами гладкую поверхность черного камня размером с половину большого пальца и тут же вспоминаю о Ро.
В конце концов разговор переходит к О’Каллаханам. Мама уже посылала сообщение матери Лили из Португалии.
– Ты с ней говорила? – с надеждой спрашиваю я.
– Нет, – с глубокомысленным видом отвечает она. – В такие времена не звонят. Особенно если ты не родственник. Нужно дать людям время, но при этом они должны понять, что ты думаешь о них.
– Этой семье необходимо сочувствие, – говорит папа, качая головой.
– Этой семье необходима лазанья, – говорит мама, вставая, чтобы взять нашу самую большую сковороду.
Весь вечер я помогаю маме готовить лазанью. Натираю сыр, режу чеснок, хожу в магазин за листами теста. Утром она отвозит меня в школу на машине, и по дороге мы подъезжаем к дому О’Каллаханов. Вся недолгая поездка – всего три улицы, два поворота налево, и ты на месте – заставляет меня с тошнотой вспомнить о том, как часто я когда-то преодолевала этот маршрут. На роликовых коньках в стиле Барби, в кроссовках со светящейся подошвой, на солнечно-желтом велосипеде, который я так просила купить и который украли через два месяца.
Мы останавливаемся у их двойного дома, совершенно такого же, как и все дома на этой улице, за исключением того, что я провела в нем половину своего детства. Я держу две завернутые в фольгу лазаньи – одну мясную, одну вегетарианскую.
– Ручку и бумагу, – говорит мама.
Я отрываю листок из своей тетради на пружине и даю ей свою лучшую ручку. Она пишет что-то про то, что это нужно разогреть при температуре в 180 градусов, и добавляет, что она всегда «на связи», если что-то понадобится.
Подписывается она
13
Ведутся поиски Лили. Люди ходят вдоль берега реки и по пустошам с фонариками и собаками, которым дают понюхать предметы из ее одежды. Мама не разрешает мне пойти. Я слышу, как они с отцом спорят в своей спальне. Он считает, что так я почувствую себя полезной; она же считает, что это нанесет мне травму. То, что думаю я сама, не кажется им важным.
Отец ходит на поиски два вечера подряд и возвращается домой, когда я уже в кровати. Я слышу его шаги по скрипучей старой лестнице, а затем долгий усталый вздох, когда он входит в спальню.
На выходные приезжает мой брат Пэт, по дороге со свадьбы двух школьных друзей, и весь дом мгновенно отвлекается на его шутки. Я часто сижу в его комнате в кресле-мешке, показывая ему список песен на старой кассете.
– Ого, наконец-то, – говорит он, читая список и приподнимая бровь.
– Что?
– У тебя появляется
Он роется в своей коллекции винилов и достает большой квадратный альбом с рыжеволосой женщиной на обложке.
– Мэйв, пора тебе познакомиться с Дженни Льюис.
Я неожиданно погружаюсь в мир громких женщин с гитарами, о которых Пэт говорит так, как будто бы это были его бывшие подружки. Кортни, Пи-Джей, Кэрри и Дженни. Ким, Джони и почему-то Принс.
– Принс не был женщиной, – говорю я.
– Принс не был кем-то еще. Принс был просто Принс.
Каждый альбом и каждая песня, которые мне ставит Пэт, напоминают мне о Ро. Я хочу рассказать Пэту о нем, но не могу подобрать правильные слова.
Я ничего не говорю. Вместо этого с энтузиазмом вслушиваюсь в музыку, которую мне ставит Пэт, стараясь запомнить его слова, чтобы, возможно, повторить их Ро позже, в каком-то отдаленном будущем, когда Лили вернется, и когда мы тоже можем вернуться к нашим разговорам в автобусе. Пэт же, конечно, думает, что я внимаю ему, потому что у него великолепный вкус.
– Заходи, слушай в любое время, – говорит он, перебирая струны своей старой бас-гитары. – Просто ставь все на свое место, ладно?
Но потом Пэт уезжает, и снова наступает ужасная жизнь. Дни проходят в застывшей меланхолии, а нездоровый интерес ко мне в школе и не думает угасать. В очереди в туалет все стараются не заговаривать со мной. Просто поднимают брови и глядят сквозь меня.
Мой распорядок дня остался прежним: еду в школу на автобусе, посещаю уроки, возвращаюсь домой на автобусе. Но все как бы омрачено огромной тенью, все вокруг тусклое, как синеватый оттенок утиного яйца. Я постоянно натыкаюсь на плакаты о пропаже Лили, и каждый раз вздрагиваю, видя ее лицо на телефонном столбе. Ро я не вижу. Девочки в школе перестают задавать мне вопросы и вместо этого просто перестают разговаривать, едва завидев меня. Все это было бы совершенно непереносимо, если бы не Фиона.
Я начинаю обедать в классе для рисования на чердаке здания, где почти никто не бывает из-за холода. В среду Фиона тихо заходит в класс, садится и открывает контейнер с продуктами. Несколько минут мы сидим молча.
Наконец я не выдерживаю.
– Хорошо пахнет, – говорю я.
– Спасибо, – говорит она, немного краснея. – Мама взяла неделю выходных, поэтому сама готовит мне обеды.
– Здорово.
– Да… – отвечает она неуверенно. – Только вчера я принесла тушеную козлятину, и все об этом говорили, как будто бы я убила «Моего маленького пони».
В ее голосе заметна усталость. Я ее не виню.
– А что, здесь можно купить козлятину?
– Ну да. Мама покупает ее в ямайской лавке в городе.
– В городе есть ямайская лавка?
Фиона иронично улыбается.
– В городе полно лавок, о которых не знают белые.
Имя Фионы ирландское, фамилия английская, кожа смуглая, а терпение к той чуши, что несут другие, ограниченно. Я всегда завидовала тому, как прямо она ставит их на место, но от ее ответа мне становится неловко.
– Пахнет неплохо, – говорю я. – Хотелось бы, чтобы и мне готовила обед мама.
Она предлагает мне попробовать. На вкус великолепно.
У нас разное расписание, но мы начинаем обедать вместе в классе для рисования. Я раскатываю кусочки глины для лепки между пальцами, пока она раскрашивает шнурки розовыми, желтыми и синими фломастерами.
Я благодарна ей, что она не отвернулась от меня, как все остальные, хотя и не понимаю, какая ей от этого польза. Она симпатичная, талантливая и веселая.
А я? Я девочка, у которой были карты Таро и которая убила свою лучшую подругу.
– Завтра учительское собрание, – говорит она, продевая разноцветные шнурки в свои белые кеды. – Нас отпускают в час.