Кэролайн О’Донохью – Таланты, которые нас связывают (страница 49)
– Что? Ты уверена?
– Да, – тихо произношу я.
– Мэйв… ты же знаешь, что мне завтра утром уезжать? Не хочу, чтобы ты подумала, будто я тебя бросаю, и чтобы ты ощущала себя одинокой.
– Я знаю. Не волнуйся. Я знаю.
Чтобы доказать серьезность своих намерений, я взбираюсь на него. Переплетаю наши руки, целую его, двигаюсь, пока мы окончательно не теряемся и пока все остальное не отходит куда-то далеко, в том числе и магия. Ро достает из верхнего ящика презерватив, через несколько неловких мгновений выясняет, какой стороной его надевать, и проникает в меня.
Мне больно. Как и ожидалось. Я прикусываю губу и сильнее притягиваю его к себе. Боль слишком велика, и мы останавливаемся. Он продолжает обнимать меня, гладит меня, как испуганную лошадь. Я пытаюсь освоиться как с болью, так и с новой для себя реальностью, с тем фактом, что я уже больше не девственница. Все длилось несколько секунд, не более минуты, но мне это нужно переварить.
– Я люблю тебя, – шепчет он, наполовину в смущении. – Я люблю тебя, люблю тебя…
И мы приступаем к делу снова, на этот раз по-настоящему. Переходим к настоящему сексу, каким он и должен быть. К столь же реальному, как и магия. В какой-то момент мы встречаемся взглядами и ощущаем себя настолько единым целым, что даже не сомневаемся в этом. И мне кажется, что он помнит. Помнит все. Свой дар, ритуал – все. Я настолько уверена в этом, что, когда все заканчивается, думаю, что прежний Ро вернулся.
– Так когда ты завтра уезжаешь? – спрашиваю я, прислушиваясь к боли внутри, ощущая, насколько мягкими стали ноги.
Мне почему-то кажется, что он сейчас ответит: «Я никуда не еду. Я остаюсь. Ехать куда-то слишком опасно. Теперь я все понимаю, все как есть, и не могу рисковать».
– В восемь утра, – отвечает он, и в его взгляде столько любви и пустоты, что я целую его на прощание, выхожу из дома О’Каллаханов и иду домой. Изо всех сил стараясь не сорваться.
26
Я вспоминаю всякие старые предрассудки, связанные с потерей девственности.
Вообще-то таких предрассудков полно, но один говорит о том, что окружающие сразу понимают, что ты потеряла девственность, по твоему
Мне такая идея всегда казалась непонятной и нелепой. Каким-то пережитком далекого прошлого, когда стоило женщине с кем-то переспать, как ее тут же называли пропащей и заставляли носить одежду с алой буквой. Примерно такая же чушь, которую проповедуют «Дети Бригитты», заставляющая людей стыдиться, чувствовать себя несчастными, терять уверенность в своих силах. А это, как я поняла, очень полезные эмоции, если нужно отвлечь людей, пока у них из-под носа высасывают источник магии.
Поэтому, открывая дверь прихожей, я уверена в том, что по выражению моего лица никто не сможет сказать, что я только что лишилась девственности.
Но, оказывается, об этом можно догадаться по моим волосам.
– Мэйв! – восклицает мама, впервые за долгое время произнося мое имя с восторгом, а не с разочарованием. – Твои волосы! Они прекрасны!
Сначала я думаю, что они бросаются в глаза, потому что взъерошены. Потом хватаюсь за прядь и рассматриваю ее с удивлением.
– Вот блин! – вырывается у меня, и мама, должно быть, снова во мне немного разочаровывается.
Впервые с самого раннего детства у меня появились кудри. Темные завитки, слегка направленные вверх на кончиках. Такое впечатление, что я подстриглась. Раньше волосы у меня свисали заметно ниже плеч, а теперь едва достают до них.
Я подхожу к зеркалу и изучаю себя. Изменилась не только форма волос, изменились их цвет и качество. Теперь они темно-коричневые, почти черные, и блестящие. Выглядящие очень здоровыми.
– Ты что, сделала химическую завивку? – спрашивает мама.
– Она что, снова в моде? – присоединяется папа, похлопывая себя по жидким, слегка вьющимся волосам. – Может, мне тоже сделать?
– Нет, – отвечаю я, слишком потрясенная, чтобы придумать какую-нибудь отговорку. – Нет, я не сделала завивку.
Мама склоняет голову набок.
– Хотя волосы у тебя всегда были немного чудаковатые.
Я краснею от слова «чудаковатые» и ничего не говорю.
Папа уже потерял интерес и снова переключает каналы.
– Сплошные фильмы ужасов. Наверное, время года такое. Посмотришь с нами, Мэйв?
Он смотрит на меня с такой надеждой. С надеждой на то, что я втиснусь между ними и буду смотреть фильм ужасов, поставив на колени чашку с попкорном. Мне до сих пор настолько не по себе от событий этого вечера, что и самой хочется чем-то отвлечься.
– Ну ладно.
Я сажусь, и мы смотрим старый фильм ужасов восьмидесятых – один из тех, в котором подростков преследует убийца в маске, у которого почти нет никаких убедительных причин их убивать, за исключением того, что его когда-то обидела какая-то девочка. Девочки там всегда погибают во время занятий сексом. Мальчики могут погибнуть в шкафу или в машине, но девочки – неизменно лежа на спине. Я смотрю кино, постоянно трогая свои волосы, и задаюсь вопросом, почему весь мир так одержим девочками-подростками и тем, кого мы впускаем в себя. Интересно, умру ли я, занимаясь сексом? Мне неловко сидеть рядом с мамой и папой – сейчас, когда еще не прошли болезненные ощущения. Я думаю о Ро, о том, что для него значит первый секс. Мне не терпится узнать, что он сам думает об этом.
Как только фильм заканчивается, я поднимаюсь к себе и начинаю печатать сообщение Ро, но не могу подобрать нужные слова. Они кажутся либо глупыми («Ничего себе было прощание, правда?») или слишком искренними, личными («Знай – я так рада, что мой первый раз был с тем, кто любит меня, и не важно, что будет потом, но я…»).
Я давно знала, что потеряю девственность с Ро, но всегда думала, что в этот момент мы с ним будем на одной волне. Мы не будем сомневаться в себе, в своих способностях, в том, что нам делать. Но сейчас секс смахивает больше на последнюю отчаянную попытку удержать его, чем на радостный праздник.
Ничего не работает. Ничего не кажется правильным. Трудно даже сказать, жалею я или нет. Я так ничего и не придумываю, и поэтому решаю подождать, пока он напишет мне. Я думаю: «Вот сейчас он напишет мне, и тогда я начну готовиться ко сну. Как только я получу знак того, что Ро до сих пор понимает меня, хотя бы немного, то почищу зубы».
И в результате я засыпаю в одежде и держа телефон в руках.
Во сне в моей груди разгорается зеленый свет и возникает ощущение внутреннего солнечного тепла, идущего из нового источника. Наверное, неправильно называть это сном. Это не похоже на сон. Это скорее транс, ощущение, что ты одновременно и бодрствуешь, и спишь. Неглубокий вид забытья, похожий на полудрему, когда клюешь носом в машине.
На этот раз я оказываюсь на теннисном корте. Мне редко снятся сны, действие которых происходит где-то помимо реки, но это один из таких. Я не столько человек, сколько луч зеленого света с золотистым оттенком, и мой свет обволакивает теннисный корт, как будто я старалась заключить в свои объятия землю на нем. Утрамбованная поверхность скрывает под собой маленькие цветочки, похожие на лютики, но черные, а не желтые в середине. Цветы пытаются подняться, выгнув шеи навстречу зеленому свету, но теннисный корт мешает им.
А потом я оказываюсь глубоко в земле, погружаюсь во что-то сырое и дикое; от земли исходит приятный аромат, но он постепенно пропадает. Моего носа – то есть моего шара зеленого света, который и есть нос – касается кислый запах. Тут меня посещает нечто вроде озарения. Или не совсем озарения. Скорее, осознание, которое наступает, а потом сразу же приходит мысль:
Мысль о том, что под землей, среди влажной почвы, находятся семена и насекомые, но еще глубже располагается что-то еще. Магия. Подобно тому, как облака содержат пар и небо, так и земля содержит почву и Колодец. Колодец теперь не просто абстрактная идея. Это струйка серебристой воды, и она повсюду, она отражает радужный свет. Это часть меня, а я часть его.
И он разлагается.
В меня проникает запах гниения, а зеленое свечение тускнеет, подобно тому как уменьшается огонь на газовой плите. Я понимаю, что струйка серебра должна быть огромной, стремительной рекой, но она оскудела. Желтые цветочки сдаются в своем стремлении к солнцу и умирают. Кисловатый запах превращается в вонь. Все вокруг загнивает, пересыхает и замирает. Как засохшая кровь, как черствый хлеб, как вспенившаяся капуста, как стоячая вода в болоте.
И вот я снова человек, а вовсе не зеленый свет. И засохшая кровь, черствый хлеб, вспенившаяся капуста и стоячая вода внутри меня, а я стою на коленях и корчусь в муках, стараясь извергнуть из себя яд.
Просыпаюсь я от того, что мою голову обхватывает руками мама.
– Мэйв! Проснись же! – повторяет она, испуганно глядя на меня.
Плечи мои содрогаются, из горла вылетает звук, похожий на рев загнанного в угол животного.
– Мэйв, ты все еще спишь, – мама трясет меня за плечо. – Проснись
– Я проснулась, – выдыхаю я и понимаю, что до сих пор лежу на кровати одетой. Даже не сняв куртку.
Тело мое покрыто потом, резинка бюстгальтера впивается в кожу. Во рту пересохло, горло болит от попыток вызвать рвоту во сне. В промежности тоже ощущается боль, как будто от недавно образовавшегося синяка.