Кэролайн Мурхед – Дочь Муссолини. Самая опасная женщина в Европе (страница 7)

В отсутствие Муссолини продажи Il Popolo d’Italia резко упали, и он ринулся на поиски денег и инвесторов. Положение было незавидным: социалисты его презирали, правые игнорировали, умеренные ему не доверяли. Со страниц газеты он предупреждал, что вернувшиеся с фронта одними обещаниями не удовлетворятся. Он заговорил о trincerocrazia, аристократии окопов, выкованном в боях клане людей, которые создадут новую Италию. Отказывать этим людям в признании понесенных ими жертв, говорил он, чревато расколом социальной структуры Италии «на мелкие щепки».

В апреле 1918 года Ракеле родила второго сына, Бруно. Муссолини, находившийся в это время на сборе средств в Генуе, велел ей придержать роды до его возвращения, так что вернувшись и увидев младенца в люльке, сильно ее отругал. Пару дней он пытался помогать, но скоро Ракеле выгнала его из кухни, обвинив в мотовстве и хаосе. Летом они переехали в большую по размеру и более удобную квартиру на улице Форо Бонапарте, недалеко от Замка Сфорца. Здесь уже была нормальная гостиная и длинные коридоры, по которым Эдда бегала наперегонки с соседскими детьми. Арнальдо, брат Муссолини и теперь его правая рука в Il Popolo d’Italia, нашел себе квартиру поблизости. Возвращающиеся с фронта солдаты привезли с собой испанку, и кормящая грудью Ракеле заболела. У Бруно развилась дифтерия, затем бронхиальная пневмония, и мальчик чуть не умер. У него было красивое лицо, но огромная голова, рос он тощим и слабым.

Муссолини хорошо понимал то, что никак не могли взять в толк политики в Риме: с наступлением мира Италия окажется кардинально расколота между теми, кто воевал, и теми, кто оставался дома. Именно с учетом этого расслоения он изменил подзаголовок Il Popolo d’Italia: теперь «социалистическая газета» называлась «газетой солдат и рабочих». Настал момент выйти на политическую сцену. 23 марта 1919 года Муссолини выступил на площади Сан-Сеполькро в Милане перед группой сторонников, многие из которых были «ардити» – ветеранами штурмовых отрядов итальянской армии, они носили ножи и дубинки, а под мундирами – черные рубашки. Именно здесь он провозгласил новое движение Fasci Italiani di Combattimento, или Итальянский союз борьбы. Муссолини планировал провести учредительное собрание первых фашистов в зале театра, но людей собралось слишком мало, так что его пришлось перенести в обычную комнату.

Среди собравшихся – по большей части мужчин, хотя пришли и несколько женщин – были футуристы и националисты, разочарованные социалисты еще довоенного призыва, анархисты и революционные синдикалисты. Со временем число их оказалось сильно раздутым за счет тех, кто хотел числить себя «фашистами первого часа». Провозглашая смутные, нечетко определенные цели – от радикального переформирования парламента до конфискации нажитого за счет войны имущества – фашисты предпочитали называть себя не партией, а движением, своего рода «антипартией», свободной от коррупции и инерции политики Рима. Название движения Муссолини произносил не «фашисты», а «фасисты», по-романьольски.

Италия, как одна из стран – победителей в войне, рассчитывала на новые территории, обещанные ей тайным договором 1915 года в Лондоне. В июне 1919-го в Версале итальянцы обнаружили, что американский президент Вудро Вильсон не намерен придерживаться условий соглашения. Все побережье Далмации отходило к Королевству сербов, хорватов и словенцев, Италия получила Трентино, область Венеция-Джулия, Истрию, Триест и несколько островов вдоль восточного побережья Адриатики, но в расширении колониальных владений ей было отказано. Это была, по часто повторяемому и в итоге превратившемуся в выкрикиваемый на митингах лозунг выражению Д’Аннуцио, «изувеченная победа». В июле Вильсон, по-прежнему герой в глазах итальянцев, приехал в Милан. Посмотреть на американского президента Муссолини взял с собой в аркады расположенной в центре города Галереи и Эдду. В восторженной толпе вскоре началась жуткая давка, какой-то солдат посадил девочку к себе на плечи, но все происходившее, как Эдда потом говорила, вселило в нее неизбывный страх и неприязнь к массовым скоплениям людей.

На Версальской мирной конференции Италия повысила свой статус и была названа, наряду с США, Великобританией и Францией, «великой державой». Но отказ передать ей город Фиуме[11], с преобладающим итальянским населением, стал символом неполноценной ее победы. На переднем крае недовольства был 56-летний Габриеле Д’Аннунцио, воспринимавшийся его сторонниками как герой и как современный кондотьер[12]: будучи военным летчиком, он потерял глаз в авиакатастрофе, а во время войны возглавил эскадрилью из девяти самолетов, которая совершила 1100-километровый перелет в Вену и обратно, чтобы разбросать пропагандистские листовки над столицей вражеского государства. Победа Италии, утверждал он, должна была изменить представление о ней в мире как о стране мороженщиков и оперных певцов, но унизительные условия мира оставили эти представления без изменений. 12 сентября 1919 года, чтобы предотвратить поглощение Фиуме государством, которое чуть позже стало называться Югославией, Д’Аннунцио, во главе отряда из двух тысяч «легионеров», прибыл в город и провозгласил с дворцового балкона его аннексию, а самого себя главой нового Регентства Карнаро. Независимая Республика Фиуме, с восторгом встреченная ее итальянским населением, насчитывала площадь всего 28 квадратных километров. В Риме итальянское правительство колебалось и до поры до времени на авантюру Д’Аннунцио никак не реагировало.

Муссолини, хоть и опасался, не без оснований, оказаться в тени блестящего Д’Аннунцио, с энтузиазмом приветствовал на страницах Il Popolo d’Italia его акцию как грандиозное восстание против «плутократической западной коалиции». Италия, заявил он, приобрела новую столицу. Он также писал о восторженном приеме, который устроили Д’Аннунцио итальянцы в Фиуме, о том, как молодежь собралась вокруг нового лидера, распевая старые песни ардити, и как люди с удовольствием переняли приветственные жесты Древнего Рима.

На ноябрь были назначены выборы, первые в Италии по системе пропорционального представительства. Премьер-министры сменяли друг друга каждый год, и теперь социалисты и центристская католическая Народная партия, объединившись на платформе довоенной позиции нейтралитета, вместе с националистами грозили положить конец многолетнему безраздельному правлению элиты Либеральной партии. Охватившие север страны забастовки, а также подвиги Д’Аннунцио в Фиуме дали Муссолини шанс выставить свою кандидатуру. Но результаты оказались для него катастрофическими: возглавляемое им фашистское движение не получило в парламенте ни одного места, несмотря на присутствие в числе кандидатов знаменитого дирижера Артуро Тосканини. Недовольство неэффективным руководством в Риме сыграло свою роль в появлении в парламенте значительного числа социалистов и католиков из Народной партии, но либералы сумели сформировать правительство меньшинства и удержаться у власти.

Поздно вечером, после объявления результатов, противники Муссолини устроили похоронную процессию с пустыми гробами проигравших кандидатов. Размахивая горящими факелами и скандируя Ecco il corpo di Mussolini («Здесь лежит труп Муссолини»), они прошествовали по Форо Бонапарте и стали колотить в дверь Ракеле. Она схватила в охапку детей и спряталась на чердаке. Потом рассказывала, что прихватила с собой в кармане фартука и пару гранат. Ночь они провели в страхе, прислушиваясь к крикам и воплям на улице. Эдда была в отчаянии от мысли, что ее отца могли убить. На следующее утро пришедший к ним полицейский сказал, что Муссолини жив, но находится под арестом за участие в ночных беспорядках. С помощью Тосканини из тюрьмы его вытащили, но какое-то время было опасение, что и движению, и Il Popolo d’Italia пришел конец. Муссолини теперь держал оружие в новом офисе на улице Паоло да Каннобио и начал подумывать об эмиграции. Он стал брать уроки управления самолетом, но еще больше напугал Эдду, когда его самолет загорелся, и он вернулся домой, хромая на ту же, пораненную еще на войне ногу, весь в повязках и с окровавленной головой.

Хаос и чувство опасности на улицах шли рука об руку со смутой дома. Муссолини завел очередной роман – на сей раз с офисной секретаршей Бьянкой Чеккато, 18-летней красавицей с пышными кудрявыми волосами. Он брал ее с собой в театр на спектакль «Аида» и на романтический уикенд в Венеции. Ракеле, говорил он Бьянке, всего лишь простая крестьянка. Девушка забеременела и сделала аборт. Муссолини тем временем вновь сблизился с Маргеритой Сарфатти. Несколько сохранившихся писем – всего, как говорят, их было больше тысячи – описывают то удовольствие, которое они получали в обществе друг друга. Большая часть их совместного времяпрепровождения происходила в редакции Il Popolo d’Italia, где Муссолини поглощал бесчисленное количество молока, макая в него печенье. Однажды, однако, многострадальная Ракеле, увидев подпись Сарфатти под одной из статей – ее уверяли в том, что та больше в газете не работает, – срочно отправила две телеграммы, одну Муссолини, другую его брату Арнальдо, пригрозив, что швырнет в здание редакции бомбу, если еще раз увидит на страницах газеты имя Сарфатти.