Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 57)
Зарычав, я отвешиваю ему затрещину. Голова его запрокидывается, и я ударяю его еще раз. И еще раз.
Он смеется.
Только что узнал о смерти Анны и ребенка, только что признался в своем злодеянии – и
Меня охватывает первобытная ярость, и я уже не в силах сдерживаться. Я хватаю камень из очага и впечатываю его в лицо Оддюра.
Раздается треск, и смех его обрывается. Я проламываю камнем его череп, и меня наполняет дикое ликование, будто я – карающая длань самого Господа, уничтожающая дьявола, который так долго терзал весь мир.
Я отшвыриваю камень и, пошатываясь, отхожу от его истекающего кровью и извивающегося тела. Рана открылась, и моя собственная кровь мешается с его кровью. Дрожа, я прислоняюсь к стене и смотрю на него, покуда он не затихает.
Кровь во мне яростно поет, и я вспоминаю, как Анна улыбалась мне во время нашей первой встречи, – пугливо, будто дикарка. Мне мерещится ее смех, заглушающий звуки моего собственного сбивчивого дыхания.
– Покойся с миром, – шепчу я.
Я сижу рядом с телом Оддюра, покуда оно не остывает, покуда мои мускулы не немеют и на шее у меня не проступают черные следы от его пальцев.
В комнату сочится серый унылый свет. Я поднимаюсь, разминаю ноющие руки и ноги и возвращаюсь в свою пещеру. Тело мое измучено усталостью, но разум свободно парит в вышине.
Скоро кто-нибудь меня найдет, будь то люди Эйидля или разгневанные крестьяне из Тингведлира. И я безропотно положу голову на плаху.
Роуса
После морского погребения Анны в доме воцаряется принужденная, грозная тишина. Пьетюр и Йоун переговариваются натянутым шепотом и тут же умолкают, если Роуса начинает прислушиваться.
Заметив, что она смотрит на них, Йоун приподнимает брови.
– Ты сумеешь молчать, Роуса? Если они возвратятся? Иначе нам грозит опасность. Всем нам. И тебе.
Она кивает.
Она готовит, подметает и вяжет как бы в полусне, не в силах забыть ни горячую скользкую кровь, ни похожие на темные пещеры и полные ужаса глаза Анны, стонущей и мечущейся от боли. Она с трудом выкарабкивается из кошмаров: ей снится, что в руках у нее крошечный сморщенный младенец, вырезанный из чрева Анны.
Видя, что она плачет, Йоун сжимает ее плечо. Однажды он даже целует ее в щеку. Но душа ее закаменела, замкнулась в прочной скорлупе горя.
– Ты все хорошо сделала, Роуса, – говорит Пьетюр. – Ее нельзя было спасти.
Но слова эти звучат приглушенно, как будто она под водой, а его голос доносится откуда-то снизу, из морской бездны. Эта попытка утешения не достигает ее сердца.
Снег продолжает лениво сыпаться с небес, и ветер, прокатываясь над крышей, придает сугробам причудливые очертания. Вокруг дома вырастают ледяные горы. Когда-то Роуса залюбовалась бы этой пугающей красотой, но теперь она представляет Катрин и Паудля, умирающих от голода и холода в снежной пелене.
На третий день после смерти Анны снегопад прекращается, ветер стихает, и сквозь облака просвечивает солнце. Мир купается в слепящем оранжевом сиянии.
Роуса выходит на порог и, щурясь, вглядывается в красоту переливчатой дали.
– Может, они еще живы, – говорит за ее спиной Йоун.
Она оборачивается, и он берет ее за руку. Его заскорузлые пальцы грубы, но она не вырывается.
– И помни, я тебя предупреждал. Если они возвратятся, ты должна… – Он вздыхает, морщит губы. Щеки его ввалились, веки покраснели. – Им нельзя ничего рассказывать. Это огорчит Катрин и…
– Я не дура. – Она опять отворачивается.
Весь день она глядит на плоскую снежную равнину, и весь день равнина эта остается пустой, как лист пергамента. Темнеет рано. В сумерках с улицы вдруг доносится крик.
Пьетюр и Йоун бросаются к двери, и Пьетюр с хохотом восклицает:
– Благослови Боже эту старую ведьму!
Выглянув из-за их спин, Роуса различает в полумраке неясные очертания лошади с двумя всадниками. Перед ними трусит стадо коров и блеющих овец. Руки и ноги Роусы внезапно немеют. Она не может пошевелиться, и, чтобы не упасть, ей приходится ухватиться за дверь.
Йоун и Пьетюр, смеясь, торопятся им навстречу.
– Как вы нашли скотину? – кричит Йоун. – Это все животные? Они не пострадали? Даже лошади здесь! Да вас того и гляди в
Приблизившись, всадники с трудом спешиваются. Катрин опирается на руку Паудля: она хромает, и ему приходится тащить ее на себе. Оба они измучены, сильно исхудали и в льющемся из дверного проема свете кажутся полупрозрачными духами, пришедшими с холмов.
Пьетюр загоняет скот в хлев, а Роуса ведет Катрин и Паудля в дом.
Щурясь от яркого света, они садятся к оранжевому теплу огня.
– Это просто чудо, – задыхаясь от волнения, говорит Роуса и сует им миски с жарким. Их бьет дрожь, и руки у них так оледенели, что не могут удержать миски. Роуса трясет Катрин за плечо. – Ты можешь есть? Ты ранена? – На осунувшееся лицо Паудля она посмотреть не в силах. Ей вспоминаются истории о том, как люди, заплутавшие среди холмов, трогались рассудком.
Катрин закашливается.
– Наколдую себе новую ногу. – Она криво ухмыляется Йоуну, и тот закатывает глаза.
Роуса кормит Катрин и Паудля с ложки, и они, не успевая перевести дух, начинают рассказывать, как им удалось выжить. Они обнаружили все стадо высоко на склоне холма. К тому времени уже стемнело, они выбились из сил и решили заманить скот в одну из пещер, которую хорошо знала Катрин. Сами они питались сушеной рыбой и копченой бараниной, а животные лизали мох на стенах пещеры.
– Они так изголодались, что я опасался, как бы они не съели нас, – говорит Паудль.
В дверях появляется Пьетюр.
– Ты крепка, как лед, Катрин. Даже крепче.
Катрин как будто что-то прикидывает в уме.
– Нам показалось, что мы видели тебя, Пьетюр. В первый день, когда я уже боялась, что мы заблудимся и насмерть замерзнем. Помнишь, Паудль? Я увидала какого-то человека, широкоплечего, высокого и темноволосого, прямо как ты, Пьетюр. Но когда мы окликнули его, он отвернулся и пустился вниз по склону.
Лицо Пьетюра спокойно.
– В метель что только не привидится. Но теперь все уже позади. Съешьте еще жаркого. Вам нужно согреться.
Он опускает глаза и принимается наполнять их опустевшие миски. Но Роуса вдруг настораживается. Она припоминает, как осталась с Анной наедине, а Пьетюр отправился искать Катрин и Паудля. Но не мог же он оставить их замерзать!
Пьетюр бросает быстрый взгляд на Йоуна и склоняет голову. От этого едва заметного движения сердце Роусы уходит в пятки.
Если Пьетюр с легкостью оставил Катрин и Паудля умирать в снегу, что бы он тогда сделал с ними, узнай они о судьбе Анны? Никак нельзя допустить, чтобы они обо всем догадались.
И теперь, после того, что Роуса видела, Йоун ни за что не позволит ей вернуться домой. Ему будет недостаточно просто объявить ее мертвой, как это было с Анной. Он пустится за ней в погоню и убьет ее на самом деле.
На другой день после начала оттепели Йоун и Пьетюр уходят в хлев задать корм скоту, а Паудль заглядывает к Роусе в кухню. Увидев ее, он улыбается, но она отворачивается, и улыбка его гаснет.
– Позволь мне помочь тебе, – говорит он, пытаясь отобрать у нее тесто.
– Нет. – Она отодвигает тесто в сторону. – Ты должен быть в хлеву.
Он стоит не шевелясь и молчит, словно она его ударила.
– Ступай в хлев, Паудль. Йоуну и Пьетюру нужна твоя помощь, а мне нет.
Он уходит, и ей становится так больно, будто с нее сдирают кожу. Но нельзя подвергать его опасности. Она представляет, в какую ярость придет Йоун, когда узнает, что она рассказала Паудлю об Анне; она вспоминает, как выступили на его скулах желваки, когда он напомнил ей, что нужно молчать.
Лучше всего держаться от Паудля подальше. Иначе ее решимость ослабеет.
Она расплющивает тесто кулаком и прерывисто вздыхает.
На пятый вечер Роуса остается в доме одна. Катрин и мужчины в хлеву. Утром они отнесут в селение съестные припасы и станут помогать людям заново отстраивать разрушенные дома. Роуса страшно устала: весь день она пекла ржаной хлеб. Мука почти кончилась, но Йоуна это как будто не беспокоит. Интересно, чем объясняется такая щедрость: то ли чувством вины, то ли желанием, чтобы сельчане оказались в еще большем долгу перед ним.
Роуса снимает с
– Я уже закончила, – говорит Роуса прежде, чем он откроет рот. Она думает, что он уйдет, но он остается стоять в дверях. – В чем дело?