Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 49)

И вдруг вдалеке едва различимо слышится все тот же жуткий плач.

Роусой на миг овладевает мысль, что это huldufólk манит их за собой и хочет погубить. Зажатая в ее кулаке стеклянная фигурка, словно кусочек льда, обжигает кожу сквозь рукавицы.

Зов повторяется еще раз, все отчетливей и ближе.

Они кричат в ответ и снова устремляются вперед, увязая в сугробах, как в реке, которую переходишь вброд. Роуса спотыкается, силится устоять на ногах, но опять падает и всхлипывает.

Пьетюр поднимает ее.

– Я возьму тебя на руки.

– Нет! Отпусти! – Рот ее наполняется металлическим привкусом крови, ноги гудят от усталости, но она не позволит этому человеку – этому чудовищу – нести ее. Превозмогая себя, она продолжает идти. Еще немного, и она уже готова рухнуть в снег, но тут Пьетюр останавливается.

– Гляди!

В белой дымке вырастает темный силуэт. Они, должно быть, уже сотню раз прошли мимо, не заметив его в снежном тумане.

– Что это? – лепечет Роуса. Ростом и очертаниями он напоминает человека, но талия у него слишком широка; он угрожающе раздувается посередине.

– Þú ert draugur! – кричит Пьетюр. Ты призрак! Кровь стынет у Роусы в жилах.

Пьетюр с опаской приближается к фигуре, которая сгибается пополам и воет. Он бросается вперед, обхватывает ее руками, и она оседает, как бесплотный дух. Пьетюр поднимает ее, застонав от боли в изувеченной руке. Роуса видит пшеничные волосы, бледное лицо, полузакрытые голубые глаза.

Это женщина.

Роуса в ужасе смотрит на Пьетюра: она уже знает ответ на свой так и не заданный вопрос. Она угадывает имя этой женщины прежде, чем он его произнесет.

– Анна.

Йоун

Иногда жестокость порождает новую жестокость, словно споры плесени, которые, пробудившись от спячки, начинают плодиться и пожирать все вокруг. Анна сама была виновата в том, что я посадил ее под замок; это так же верно, как если бы она связала себе руки и заперлась на чердаке.

С каждым новым месяцем, когда выяснялось, что она так и не понесла, ее неприязнь ко мне лишь усиливалась. Катрин считала, что она мечтает воспитывать дитя из-за того, что сама была лишена детства. Но я знал, что это не так. Она нуждалась в живом существе, которое оказалось бы полностью в ее власти.

Я хотел полюбить ее. Я прилагал огромные усилия, чтобы заставить себя сесть подле нее, взять ее за руку, обнять. Но чем дольше мы жили вместе, тем больше давала о себе знать жестокость ее натуры. Искалеченные люди часто вымещают ярость на других; по-видимому, годы жизни в страхе наполняют их сердца ядом, который мало-помалу отравляет все вокруг.

Я замечал, как Анна пинала овец и выдергивала у курицы перья из хвоста, когда думала, что никто ее не видит. Наших детей она бы тискала, целовала и при этом щипала за мягкие пухлые ножки.

Я не считаю ее злодейкой; она причиняла боль и тут же пыталась смягчить ее лишь потому, что не знала иного способа показать свою любовь.

Поначалу ее блуждания в одиночестве меня не беспокоили. Я бы легко позволил ей бродить по селению хоть весь день, лишь бы это помогало, однако со временем у нее появились причуды. Она принялась ходить с палкой и что-то бормотать себе под нос. Люди изумленно смотрели на нее и потом рассказывали мне, что моя жена вызывает духов.

Я пришел в бешенство. Пронюхай Эйидль, что в моем доме блюдут древние обычаи, он бы меня со свету сжил. Я так и видел его взгляд, пылающий, как костер, на который он меня отправит. Я знал, что он распускал по всему селению слухи, будто это Анна прокляла Биргит, накликала на нее хворь и погубила ее.

Когда я спросил у Анны, что она шепчет, она отвечала:

– Да просто песенку, которую услыхала от Катрин.

Катрин клялась и божилась, что не учила Анну никаким заклинаниям. Эта женщина лживей, чем многоликая луна.

Я взял Анну за руку.

– Не выходи из дома, elskan. Это опасно для тебя… для нас обоих.

Но Анна продолжала бродить по холмам, выкладывала на курганах узоры из выброшенных на берег веток и оставляла рядом с ними пучки трав.

Как-то раз Эйидль привел ее домой, торжествующе улыбаясь.

– Руны! – злорадствовал он. – Жена bóndi читает заклинания и чертит повсюду руны. На альтинге я задам вопрос, с чего бы нам подчиняться человеку, который не может уследить за собственной женой.

– Смакуешь чужие несчастья, Эйидль? Анна нездорова и нуждается в отдыхе. Но она добрая христианка и не станет баловаться ворожбой.

– Я видел руны, Йоун.

– А я – нет, – отрезал я. – Тебе померещилось. – Я силился улыбнуться, и у меня заныли скулы. – Почему это именно тебе везде видятся руны? Может, нам стоит об этом спросить на альтинге?

Эйидль сверкнул глазами, но ничего не ответил – по крайней мере, в тот день; однако на другое утро Олав принес мне письмо, в котором Эйидль угрожал рассказать о выходках Анны на альтинге и обвинить ее в смерти Биргит.

Я снова попытался втолковать Анне, какую опасность она навлекает на нашу семью.

– Эйидлю только повод дай, elskan, и он немедля отправит тебя на костер. Пойми же, он будет особенно жесток с тобой, потому что хочет досадить мне. – Я взял ее тоненькие пальчики, настолько хрупкие, что их легко можно было переломить. – Не выходи из дома. Тебе ничего не грозит, покуда ты здесь.

Она вырвала руку, как будто мое ласковое пожатие обожгло ее.

– До меня тебе дела нет, – прошипела она. – Ты боишься, как бы люди не запятнали твое доброе имя.

– Одумайся, Анна. Не говори того, о чем потом пожалеешь.

– Кабы твои драгоценные сельчане только знали, какой ты жалкий червяк…

Я представил себе, как она с глухим стуком рухнет на пол, как будет горяча ее кровь цвета вина, – и в ужасе отшатнулся.

– Ударь меня, – ехидно процедила она. – Может, тогда наконец почувствуешь себя мужчиной.

Я отвернулся и принялся колотить ладонью по стене, покуда весь дом не затрясся от грохота. Я даже не почувствовал, что разбил руку в кровь.

Перевязывая мою рану, Пьетюр тихо произнес:

– Она опасна, Йоун. Она погубит себя и нас за собой утянет. И станет хохотать, когда нас потащат на костер.

Следующей же ночью Пьетюр нашел Анну на склоне Хельгафедля: она бормотала вслух свои три желания на могиле Гудрун, дочери Освивра. Он привел ее обратно и мрачно сказал: «Она хочет поговорить с Эйидлем. Наедине».

Пьетюр помог мне приладить на дверь замок из переплавленной болотной руды. Мы отнесли на чердак тюфяк и ночной горшок, и Анна, потерянная, как малое дитя, позволила нам уложить себя на свою новую постель и укутать одеялами.

Я мучительно раздумывал над тем, оставлять наверху колыбельку или нет. Анна, конечно, видит в ней жестокую насмешку. Однако, убрав ее, я нанесу своей жене последний удар: это подтвердит, что она никогда не понесет от меня ребенка.

Несмотря на протесты Катрин, я запретил ей приходить, «чтобы не заразиться», и велел объявить сельчанам, что Анна больна. «Ей стыдно показываться людям, – сказал я. – Она на себя не похожа».

Это была правда: как только Анна очнулась от полузабытья и поняла, что ее заперли, она принялась раздирать лицо ногтями и рычать, подобно дикому зверю. Она билась в дверь и вопила, чтобы ее выпустили. Всякий раз, как я уже готов был сдаться и отпереть замок, Пьетюр тут же напоминал, почему этого делать нельзя.

– Эйидль придет погреть руки у костра, на котором она будет гореть. И мы вместе с ней.

Когда Анна утихла, я подумал, что она успокоится и станет послушней. Я надеялся, что мы сможем выпустить ее.

Но когда я отворил дверь, она сидела в дальнем углу и чертила что-то на полу острым камнем. Я окликнул ее, но она продолжала чертить; чтобы привлечь ее внимание, пришлось схватить ее за руку. Но и тогда она взглянула только на пальцы, обхватившие ее запястье, как будто не узнавая ни мою, ни свою собственную руку.

– Как поживаешь, муж мой? – Она улыбалась такой же застывшей улыбкой, какую я однажды видел на лице повешенного.

Я посмотрел на знаки, которые она вырезала на полу, и ощутил желчную горечь во рту.

– Что это? – воскликнул я. Она проклинала меня? Или это было заклинание, призывающее злых духов? Может статься, эти каракули выдавали мои секреты? – Что ты написала?

– Только правду, – прошептала она, слабо улыбаясь, и я понял, что она погубит нас всех. Мало было запереть ее на чердаке. Она все уничтожит. Что будет с Пьетюром? Сельчане без колебаний обвинят его в колдовстве.

Я не мог не думать о том, насколько легче стало бы нам всем, если бы она исчезла. Я ненавидел себя за столь отвратительную мысль; наверняка это дьявол внушал мне ее. Но желание это затаилось в дальнем уголке моей души. Мне хотелось потушить в Анне искру жизни.

На другое утро, когда я пришел на чердак, она сидела у стены. Она улыбалась и казалась почти безмятежной. У меня отлегло от сердца. Я присел рядом и погладил ее по щеке.

– Похоже, тебе легче, любовь моя.

– Мне намного легче, Йоун. – Она прильнула ко мне, все еще улыбаясь. Я погладил ее по волосам, и она повернула голову, потерлась щекой о мою ладонь, а потом приподнялась и оказалась у меня на коленях.

– Анна. – Я попытался высвободиться и столкнуть ее. – Я не могу, покуда ты… Ты еще нездорова.

Она обвила мою шею руками и поцеловала меня в губы.

– Мне намного лучше. Ты сам сказал.