Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 41)

Они принимаются за вязание в неуютном молчании, нарушаемом только прерывистым дыханием Йоуна, и стараются не замечать вползающие в дом тени.

Время от времени кто-нибудь берет Йоуна за руку и по капле вливает ему в рот домашний brennivín. С каждым вдохом Йоун тает на глазах. Лицо его заостряется, под кожей выпирают кости.

Приготовив жаркое, Роуса подносит ложку к его губам: съешь хоть немножко, Йоун, elskan. Но он не может глотать и только невнятно лепечет что-то, ворочается и взмахивает руками в полусне, будто отбивается от воображаемого врага. Снова она думает, что он совсем как ребенок. Даже не верится, что когда-то этот человек в ярости бросал на нее угрожающие взгляды.

Как-то раз, когда она утирает пот с его лба, веки его трепещут и поднимаются и он заглядывает прямо ей в глаза. Ладонь его бессильно хватает воздух. Она отшатывается, и рука Йоуна падает обратно на тюфяк.

– Он хочет взять тебя за руку, – тихо говорит Пьетюр.

Роуса растерянно смотрит на него, и он кивает. Она медленно протягивает руку и сжимает пальцы Йоуна. Его губы изгибаются в слабом подобии улыбки. У нее сжимается сердце. Она поднимает глаза на Пьетюра. Он смотрит на них, странно скривив губы, но, заметив ее взгляд, снова одобрительно кивает.

Она гладит Йоуна по ввалившейся щеке, и они с Пьетюром по очереди обмывают рану, которая становится ярко-алой и набухает все сильней.

Спустившись в baðstofa, Роуса поворачивается к Пьетюру.

– Йоуну нужна помощь, – шепчет она. – Катрин…

– Идти за Катрин – просто безумие.

– Безумие – это сидеть здесь, – отрезает Роуса. – Тебя не заботит, что он может умереть?

– Конечно, заботит! Но мы будем плутать в снегу несколько дней, будем ходить кругами. И наверняка умрем. И он тоже умрет. Поэтому, Роуса, да, меня заботит, что он может умереть. Но я не хочу, чтобы мы все последовали за ним.

Он с громким топотом взбирается обратно на чердак, и Роуса, кажется, слышит сдавленный всхлип.

Снаружи завывает ветер. Пламя свечей вздрагивает, тени шевелятся и снова застывают.

Роуса думает, что Паудль уже уснул, свернувшись на одеялах, но он приподнимается и тихо говорит:

– Пьетюр тоже в отчаянии. Ты же сама видишь.

Он берет ее за руку, и они сидят рядом в беспокойном молчании.

Вдруг над головой у них раздается шум, и Пьетюр торопливо спускается с чердака. Роуса отодвигается от Паудля, отдергивает руку.

– Я кое-что придумал! – выкрикивает он хриплым от волнения голосом, стремглав несется через всю комнату и устремляется в кладовку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Десять вдохов спустя он возвращается, сияя.

– Идемте!

Когда они поднимаются наверх, Пьетюр с торжествующим видом достает мешочек с листьями, похожими на засохшую капусту.

– Морские водоросли. Мы ими скотину пользуем. – Он сует мешочек Роусе. – Почему я раньше об этом не подумал? – Он радуется, как ребенок. – Их тоже можно заварить. Принеси миску и холстину, Роуса. И вскипяти воды.

Она делает все, как он велел. Пьетюр опускается на колени подле Йоуна и откидывает одеяла.

Рана воспалилась и так распухла, что ее края вздуваются вокруг шва, будто алчный, яростно оскаленный рот.

Пьетюр передергивается.

– Обмой ее и положи сверху водоросли. Но сначала подержи его.

Он принимается обтирать рану.

Йоун стонет.

– Ему же больно! – вскрикивает Роуса.

– Лучше пускай потерпит, чем умрет.

Паудль держит Йоуна за руку, и Пьетюр, стиснув зубы, с силой надавливает на рану. Комнату наполняет смрад гниющих внутренностей. Все трое зажимают рты: от запаха их мутит.

Йоун кричит, мечется и воет, будто раненое животное. Пьетюра трясет. Он весь в поту.

До самого позднего вечера они продолжают обрабатывать рану и вливать Йоуну в рот отвар из водорослей. Они вытирают ему лоб влажным полотенцем. Переменив одеяла, Роуса гладит Йоуна по щеке – будь он в сознании, она бы никогда не осмелилась на такое – и чувствует внезапный прилив нежности.

Когда Пьетюр и Паудль засыпают в baðstofa, она крадется в дальний угол чердака, чтобы все-таки отыскать письма и платье, которые спрятал Пьетюр, и хорошенько рассмотреть нацарапанные на полу руны. Что-то вдруг привлекает ее внимание: между половиц всунут одинокий клочок бумаги. Решив, что это одно из ее собственных писем, Роуса торопливо разворачивает листок и обнаруживает, что он исписан незнакомым петляющим почерком: это не ее рука, но и не Йоуна.

Роуса щурится в полумраке и подносит свечу ближе. Это клочок письма, которое, по-видимому, кто-то разорвал на части и скомкал.

…тревожные слухи о твоей жене. Если я сообщу об этом в Копенгаген, тебе придется держать ответ – тем более после смерти Биргит. Право же, нет нужды ни повторять, насколько это серьезно, ни напоминать тебе о смертельной опасности, что нависла над…

Роуса вглядывается в следующую строчку, от которой осталась только верхняя половина, когда письмо рвали на части, но не может разобрать ни слова.

Биргит была женой Эйидля, и Роуса знает, что она захворала и умерла незадолго до Анны. Но каким образом смерть Биргит могла навлечь подозрения на Анну?

Складывая письмо, чтобы вернуть его на место, Роуса замечает кляксу на слове «смертельной». Была ли она здесь раньше? Как будто нет. С подступающим ужасом Роуса смотрит на собственную руку и видит на указательном пальце бурое пятно: от страха у нее вспотели ладони, и чернила смазались.

У нее пересыхает во рту, и она как можно глубже прячет листок в щель между половиц. Затем принимается оттирать палец краем юбки, но чернила впитались в кожу.

С наступлением ночи наверх поднимаются Пьетюр и Паудль и отправляют ее в baðstofa отдыхать.

Роуса едва передвигает ноги от усталости. Она силится понять, что могло значить письмо, но глаза ее закрываются сами собой и она проваливается в сон без сновидений.

Ее будит внезапный шум. С бьющимся сердцем она вскакивает.

Звуки шагов.

– Кто здесь? – шепчет она.

Поскрипывают доски, шуршит солома, слышится негромкий хруст. В животе у Роусы все скручивается от страха. Она пытается отползти на дальний край постели, но и так уже упирается спиной в стену.

В кухне что-то с грохотом падает. Пьетюр и Паудль торопливо спускаются по лестнице.

– В чем дело?

– Что стряслось?

Съежившись на кровати, Роуса лепечет:

– В кухне кто-то есть.

Все трое, напрягшись и задержав дыхание, осторожно заглядывают в кухню.

Кто-то распростерся на полу возле печи, словно кучка брошенного тряпья. Пьетюр и Паудль встряхивают незваного гостя. Он обмякает в их руках, голова его бессильно болтается, волосы падают на лицо.

– Катрин! – в один голос вскрикивают Пьетюр и Роуса.

Та не отзывается, и Роусу охватывает ужас, но тут она замечает, что грудь Катрин поднимается и опадает.

– Как она сюда попала? – спрашивает Роуса.

Мужчины недоуменно качают головой.

– Заверните ее в одеяла и перенесите поближе к печи, – распоряжается Роуса. Она принимается греть жаркое, и вскоре их окутывает пар. Мало-помалу, будто выплывая из глубокого сна, Катрин приходит в себя. Поморгав, она слабо улыбается Роусе.

– Ты жива. Я уж думала, зря нос морозила.

– Но как…

Катрин выставляет перед собой ладони в рукавицах.

– Рыла в снегу ходы, как лисица.

Ее начинает бить дрожь, глаза стекленеют.

– Лучше помолчи, Катрин, – говорит Пьетюр.

– Берегите ее… Я не хочу… как Анна… – Она роняет голову на грудь.