Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 36)

Всю ночь напролет они поочередно сидят у его постели. Время от времени он постанывает. Снег заметает их следы, погребая под собой и протоптанную к хлеву тропинку, и замерзшие капли крови.

Наутро лица у них землистого цвета. Кожа Йоуна блестит от пота, и дышит он часто и неглубоко. Роуса осматривает рану – красная и воспаленная.

Йоун снова стонет, и из уголка его рта тянется ниточка слюны. Пьетюр утирает ее краешком рубахи. Такой будничный и полный любви жест – Роуса часто видела, как матери вытирают чумазые щеки своим детям.

Заметив, что она смотрит на него, Пьетюр выгибает бровь и кривит губы. Не человек, а чудовище.

Роуса сглатывает.

– У Катрин есть дягиль.

– У него же не кашель, Роуса. – Пьетюр глядит на нее исподлобья. – Травы Катрин ему не помогут.

– Он не может оставаться в baðstofa. В кухне стоит тяжелый дух. Посмотри, какой дым. – Она указывает на закручивающиеся спиралью клубы – черное отражение снегопада за стеной.

– И где тогда его уложить? – спрашивает Пьетюр.

– На чердаке?

– В запертой комнате? – Пьетюр качает головой.

Паудль хмурится.

– Что еще за чердак? И почему он заперт?

– Он останется здесь, – говорит Пьетюр.

Все тело Йоуна сотрясается в жестоком ознобе, и Роуса со вздохом подбрасывает в огонь торфа. Дым становится еще гуще. В воздухе кружат частицы сажи и пепла.

Йоун заходится кашлем, подвывая от боли, и на его рубахе расплывается пятно винного цвета. Пьетюр бросается к нему и зажимает рану ладонью. Йоун морщится, снова кашляет от дыма и снова вскрикивает.

Роуса не отрывает взгляда от лица Пьетюра.

– Этот дым его убьет.

Пьетюр на несколько мгновений закрывает глаза.

– Нужно перенести его на чердак, но… Он будет в ярости.

– Чего ты больше боишься – что он разозлится или что он умрет?

Пьетюр разражается отрывистым смехом и пристально смотрит на нее.

– А он-то считал, что женился на робкой мышке. Помоги мне его отнести.

С трудом они поднимают Йоуна по лестнице, усаживают на порог, и он обмякает, как скошенная трава. Он дышит неровно, но крупные стежки Роусы не дают ране разойтись, и он похож на набивную куклу с зашитой дыркой на боку.

Пьетюр достает из кармана ключ с той же небрежностью, с какой он мог бы вытащить из-за пояса нож. Роуса застывает с открытым ртом. Пьетюр поворачивается к ним с Паудлем.

– Я затащу его туда.

Роуса мотает головой.

– Нет, ты должен…

– Это ты должна спуститься вниз.

– Но это мой дом.

– Это дом Йоуна. Он твой муж, и он велел тебе не заходить на чердак.

Паудль, слегка улыбаясь, подается вперед.

– В чем дело, Пьетюр? Почему…

– А ты лучше ни о чем не спрашивай. Так оно спокойней. Для всех.

Паудль протягивает к нему руку.

– Нет, погоди…

– Так будет спокойней, – повторяет Пьетюр. – Поверь мне. Некоторых вещей лучше не знать.

Паудль хочет возразить, но Роуса замечает, как напрягается Пьетюр. Ей вспоминаются Мунодарнес и человек, который осмелился вступить с ним в перепалку. Ей вспоминается нож, который Пьетюр приставил к его горлу.

– Спустимся, Паудль, – тихо говорит она.

Он не отвечает и продолжает сверлить Пьетюра суровым и мрачным взглядом.

Роуса кладет руку ему на плечо.

– Идем. Прошу тебя.

Он коротко и скупо кивает, и они спускаются по лестнице. Пьетюр ждет.

Оказавшись в baðstofa, они смотрят друг на друга и прислушиваются к звукам наверху: вот почти бесшумно распахивается дверь, смазанные петли не скрипят, вот раздается шуршание – Пьетюр волочит Йоуна по полу у них над головами.

Паудль разводит руками.

– Не понимаю.

– Я тоже, – шепчет Роуса и прижимает палец к губам.

Они вслушиваются в шарканье шагов, поскрипывание досок и приглушенный шепот. Эти звуки слишком сильно напоминают Роусе ее кошмары, и она с немалым трудом удерживается от того, чтобы не зажать уши ладонями.

Наконец Пьетюр спускается. Он проходит мимо них в кухню, наливает воды в котелок, вешает его над hlóðir и поворачивается к Роусе.

– Рану нужно промыть. У тебя должен быть мох. Где он?

Он говорит так, будто ничего необычного не произошло, будто у них над головой нет таинственной запертой комнаты, будто он вовсе не угрожал им совсем недавно.

На мгновение Роуса теряется, но потом передает ему горшочек с бледно-зелеными листьями, содержимое которого он опрокидывает в котелок. Она уже хочет напомнить ему, что у Катрин есть и мох, и другие травы, но он так сурово сжимает зубы, что она не решается заговорить.

Весь остаток дня Пьетюр не дает Роусе и Паудлю остаться вдвоем. Всякий раз, взбираясь по лестнице, он зовет Паудля с собой и велит ему подождать у двери, пока он обрабатывает рану Йоуна. Роуса же должна оставаться в кухне.

Когда Пьетюр на чердаке, Роуса прислушивается к звукам наверху: она слышит шепот, но не может различить голоса. На краткий миг она воображает, что там и в самом деле заперта Анна, что она была на чердаке все это время. Что тогда станется с Роусой? Что будет с ненужной второй женой, когда объявится первая?

Ближе к вечеру Пьетюр снова спускается с чердака.

– Нужно задать корм скоту, – коротко говорит он Паудлю. – Ты пойдешь со мной. Роуса, как вернемся, дашь нам поесть.

Она смотрит на собственные руки и несколько раз кивает. Паудль со вздохом поднимается. Краем глаза Роуса наблюдает за тем, как оба они заворачиваются сразу в несколько плащей и одеял. При каждом движении Пьетюра ключи в его кармане позвякивают, пока наконец этот звук не перестает быть слышен под слоями одежды.

Пьетюр отворяет дверь, и в дом врывается метель. Ветер хлещет Роусу по лицу с такой силой, будто ее ударили кулаком, и от ледяного воздуха перехватывает дыхание. За те несколько секунд, которые требуются мужчинам, чтобы выйти и захлопнуть за собой дверь, она успевает так продрогнуть, что ее начинает трясти.

Она съеживается у hlóðir и, отсчитав шестьдесят ударов сердца, спешит к лестнице. Дверь наверху выглядит так же, как и всегда, и, конечно, заперта. Пьетюр не настолько неосмотрителен. Прижавшись к ней ухом, Роуса слышит тяжелое дыхание Йоуна – и больше ни звука. Она ждет, не раздастся ли за дверью шепот или шаги, но нет, ничего.

Роуса вздыхает и спускается в baðstofa. Она направляется было обратно в кухню, чтобы снова прижаться к теплому hlóðir, но вдруг ее внимание привлекает что-то лежащее на полу. В соломе что-то посверкивает. Она подбирает эту вещицу, и на мгновение ей кажется, что уже теперь-то она окончательно лишилась рассудка, потому что… Нет, это решительно невозможно. И все же…

Это ключи. Роуса сжимает их в кулаке и закрывает глаза. Она не может позволить себе надеяться. Однако все-таки возвращается и, по очереди хватаясь за ступеньки, взбирается наверх, и вставляет один из ключей в замочную скважину, и он подходит – подходит! – и она поворачивает его, и толкает дверь, и весь дом наблюдает за ней, и она задерживает дыхание, и дверь распахивается, и холод чердака окутывает Роусу зловонным, животным смрадом.

Роуса мешкает: перед ней разверзлась черная пустота, в которой раздается частое дыхание Йоуна. Невозможно избавиться от ощущения, что он смотрит прямо на нее. Она медленно, словно во сне, с гулко бьющимся сердцем идет сквозь мрак, вытянув перед собой руки.

Йоун лежит у стены, прижимая ладони к тому самому месту, куда его ударила рогом овца. Кожа его кажется восковой, он дышит учащенно и уже не выглядит таким могучим, как прежде: мускулистые руки и ноги не видны под одеялом, сон смягчил его черты, и в лице появилось что-то детское. Роуса садится подле него. Пошевелившись, он стонет, и Роуса вскакивает, готовясь пуститься наутек, если он очнется. Однако, хоть веки его и трепещут, глаза остаются закрытыми. Вместо этого он приоткрывает рот, как будто пытается что-то сказать. Он кашляет, и Роуса замечает, что язык у него шершавый и губы потрескались. Она поспешно окунает уголок одеяла в отвар из мха и дает ему. Он начинает сосать ткань, как младенец. Снова и снова Роуса опускает одеяло в отвар, снова и снова он послушно открывает рот, но глаза по-прежнему закрыты. Она медленно протягивает руку и убирает волосы с его лба.

Наконец дыхание его выравнивается и становится глубже. Губы смыкаются. Роуса ставит кувшин на пол и утирает собственное лицо. Щеки ее мокры от слез, которых она даже не замечала.

Она нетвердо поднимается на ноги и озирается. Она ожидала увидеть старые бочки или спутанные и перетершиеся рыболовные снасти. Однако здесь только тюфяк, на котором лежит Йоун, маленький столик да ночной горшок. На чердаке пусто и чисто, будто все эти вещи специально принесли сюда для кого-то. Роуса вглядывается во мрак в поисках знака, который выдал бы чужое присутствие, – хоть какого-нибудь знака.