Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 29)
– Иду, – говорит Паудль.
Йоун выжидающе глядит на него, но Паудль не двигается с места, и тогда он говорит сердито:
– Ну, ступай.
Паудль растворяется в темноте за порогом, оставляя Роусу наедине с мужем. Йоун приближается к ней, и она замирает. Он так высок и силен, что ей на ум невольно приходят легенды о белых медведях.
– Ты женщина разумная, верно? И хорошая жена.
– Я надеюсь.
– Хорошие жены знают, когда им надлежит молчать.
Она кивает. В горле у нее пересохло.
Он берет ее за руку и один за другим целует кончики пальцев.
– Мне повезло найти женщину, которой я могу всецело довериться.
Она ничего не отвечает. Руки его грубы. Они все в мозолях от рыболовных снастей и от косы. В мозолях от ножа.
Он подходит еще ближе, притягивает ее к себе и заключает в объятия, которые должны были показаться ей нежными, но выходит наоборот: ее руки неловко прижаты к бокам. Сердце Роусы неровно колотится в груди.
– Погляди на меня, – шепчет он.
Она поднимает глаза.
– О чем вы говорили с Паудлем?
Мысли ее бешено мечутся в голове.
– Мы только вспоминали детство. – Она сглатывает. – Мы ходили от одного дома к другому и просили дать нам
– Ты голодала?
Она кивает.
– Нынче голод тебе не грозит. Со мной у тебя есть все, что нужно, не так ли?
Он целует ее в лоб. Она стоит недвижно и ждет, пока он отпустит ее.
Наконец Йоун уходит, и она остается одна в темном доме, вспоминает, как рука Паудля касалась ее затылка, и снова и снова переживает этот миг, чтобы не слышать ни шуршания на чердаке, ни голосов в голове.
Мужчины все больше времени посвящают подготовке к суровой зиме, и Роуса теперь видит Паудля мельком. Все трое спят в хлеву с овцами, коровами и лошадьми. Перед наступлением зимы скот нужно заново приучить к тому, что до весны им придется жить взаперти. Йоун и Паудль поочередно разнимают разбушевавшихся баранов, которые сцепились рогами. Наконец, на восьмой день Йоун говорит, что Паудль может остаться на зиму. Сердце Роусы заходится, она улыбается Паудлю – и вдруг замечает, что Йоун смотрит на нее. Она тут же опускает глаза и продолжает собирать клочки шерсти.
Вечером, когда темнота уже окутала дом и Роуса сидит в
Роуса накидывает на плечи платок и выскальзывает за дверь, прогоняя мысли о духах, поднимающихся из морских глубин. Споткнувшись в темноте, она подворачивает ногу и вскрикивает. Боль взаправдашняя. Все остальное – просто выдумки.
Снова этот скребущий звук, и возле окна скрючился какой-то силуэт.
– Кто здесь? – слабо лепечет она.
Призрак оборачивается и выпрямляется. Он слишком высок и широкоплеч, чтобы быть женщиной. Он возвышается над Роусой, и она уже открывает рот, чтобы закричать.
– Роуса!
Это Паудль.
Она подавляет всхлип и начинает оседать. Он бросается навстречу, подхватывает ее, не давая упасть, и прижимает к груди.
– Извини, я вовсе не хотел тебя напугать.
Он говорит невнятно, потому что уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствует, как он целует ее в лоб.
– Я… – Она не в силах говорить. Пальцы его так бережно касаются ее лица, будто он держит что-то необычайно хрупкое.
Она отталкивает его.
– Где Йоун?
– В хлеву. Пьетюр с ним.
– Ступай к ним. Это очень опасно.
– Опасно говорить с тобой? Утешать тебя? Йоун не стал бы этому противиться. Он ведь не чудовище. – Он берет ее руку в свои ладони.
Роуса закрывает глаза. Она не может признаться, что дрожит от ужаса под взглядом собственного мужа. Паудль спросит, чем Йоун так напугал ее, и ей придется ответить, что он не сделал ровным счетом ничего. Но что время от времени, встречаясь с ним глазами, она словно заглядывает в глубины реки Хвитау, которая некогда топила всех без разбору, не жалея ни женщин, ни детей, а потом, нисколько не терзаясь угрызениями совести, несла дальше свои бурные воды.
Вместо этого Роуса говорит:
– По селению уже расползлись слухи. Йоун дорожит своим добрым именем. А я не хочу, чтобы он отослал тебя в Скаульхольт.
Паудль со вздохом выпускает ее руку.
– Тогда нужно придумать, как нам встречаться днем, у всех на виду.
Она кивает, прекрасно осознавая, что соглашается, пусть даже и на краткий миг, вступить в бушующие воды.
Паудль наклоняется и целует ее в щеку. Она вскрикивает, но не успевает сказать ни слова, как он уже спускается по тропинке к хлеву. По его походке она догадывается, что он смеется. Он всегда любил играть с огнем.
Через две недели после появления Паудля Йоун знакомит его с сельчанами. Он берет слово, когда заканчивается проповедь, и все собравшиеся на обнаженном хребте холма неподалеку от его дома вытягивают шеи, силясь разглядеть чужака.
– Это мой новый помощник, – объявляет он. – Кровный родич моей жены.
Паудль широко улыбается, и Йоун похлопывает его по спине. Пьетюр с угрюмым видом стоит поодаль.
Йоун возвышается над сельчанами и окидывает их взглядом.
– Не забывайте, что Библия велит нам быть покорными. Мы должны повиноваться воле Божией и слушаться тех, кто имеет власть над нами. Праздность – грех. Похоть – грех. Пустые сплетни – грех. Господь заповедал нам идти и впредь не грешить, ибо те, кто грешен, будут вечно гореть в геенне огненной[17].
В толпе слышны вздохи и шуршание, будто птицы взъерошивают перья, чтобы не замерзнуть в стужу.
Когда все начинают расходиться, Катрин приближается к Роусе и шепчет:
– Это было предостережение.
– Мне?
– Всем нам. Мы должны слушаться его и держаться в отдалении.
Вдруг Роуса замечает краем глаза что-то черное, парусящее на ветру. Подняв голову, она видит Эйидля, похожего на мрачного ворона. Он сидит на уступе поодаль, не сводя с нее блестящих глаз, а рядом маячит Олав, его приспешник. Олав так же широк в плечах, как и высок ростом; его багровое лицо – точь-в-точь кровяная колбаса, а руки, напоминающие бараньи окорока, сложены на огромной груди.
Олав склоняется к уху Эйидля и что-то ему нашептывает. Эйидль кивает. Оба они по-прежнему смотрят на Роусу.
В те дни, когда Йоун со своими помощниками не выходит в море, они с Пьетюром занимаются обучением Паудля. Дел у них полным-полно: распахивать поля, бесконечно возиться с овцами. Молодых ягнят нужно отлучить от матери, а взрослых самок обработать специальным раствором и остричь им шерсть вокруг хвостов, чтобы подготовить их к брачному периоду. Йоун и Пьетюр только раз показывают Паудлю, что от него требуется, и уходят. Роуса подозревает, что его испытывают, но это позволяет ей оставаться с ним наедине, не таясь, как они и хотели. Это позволяет ей жадно впиваться глазами в его лицо и хоть ненадолго, но воображать себе ту жизнь, которую она могла бы прожить с ним.
С овцами у Паудля не заладилось: они сопротивляются, и он едва успевает состричь клочок шерсти толщиной в палец, как овца выворачивается у него из рук.
– Да что ж такое! – не выдерживает он, когда рвется его вторая и последняя рубаха.
Роуса сидит неподалеку и ставит заплатку на дыру, проделанную в шерстяной материи бараньим рогом.
– Я могу помочь.
– Нет, ты сама посуди. Наверняка есть кто-нибудь другой, кому Йоун может это поручить. Существуют же умельцы, которые в два счета остригут овцу целиком.
Он хватает было овцу, но она уворачивается и снова сбивает его с ног.