Кэролайн Ли – Стеклянная женщина (страница 15)
В глазах Катрин внезапно мелькает тревога, будто она хочет о чем-то предупредить Роусу.
– Он не любит чужих в доме.
Она легонько пожимает руку Роусы, и в этом жесте столько сочувствия и неожиданного понимания, что Роуса готова расплакаться.
Катрин разглядывает ее, сощурив глаза, и словно читает ее мысли.
– Ты прежде никогда не вела хозяйства? И присесть-то бывает некогда.
У Роусы так сжимается горло, что она не в силах говорить. Она качает головой.
Катрин улыбается.
– Приходи к нам и захвати с собой белье на починку. Мы часто вяжем вместе, покуда мужчины рыбачат или работают в поле.
– Этого Йоун тоже не одобрит, – ворчит Гвюдрун. – И разве ты не должна на сей раз держаться от его жены подальше, а, Катрин?
Катрин косится на старуху и, понизив голос, торопливо бормочет:
– Приходи ко мне, если что-то вдруг покажется тебе странным. Обещай, что придешь. Оставаясь в одиночестве, погружаешься во тьму.
Это звучит почти как угроза, и Роуса пятится.
Вдруг Катрин застывает: ее взгляд прикован к стеклянной женщине, висящей у Роусы на шее. Рот ее ошеломленно приоткрывается. Роуса прячет фигурку в вырез платья.
Гвюдрун фыркает, прерывая повисшее молчание.
– Что ж, ты хотя бы грамоте умеешь – значит, не станешь доставлять всем хлопот и рисовать закорючки на камнях, как Ан…
– Это Пьетюр тебя привез? – перебивает ее Катрин нарочито оживленным тоном.
Роуса кивает, инстинктивно стискивая камень с гальдраставом в кармане.
Гвюдрун подается к ней.
– Эйидль все сокрушается, что так и не смог приструнить Пьетюра, но я ему не раз говорила: дьявола тебе не сломить.
– Думаю, Роусе не стоит слушать…
– Этого Пьетюра, скажу я вам, осудить бы на альтинге да вздернуть. Зверь лютый, вот он кто. Никак в толк не возьму, почему Эйидль до сих пор его любит, после всего, что…
– Довольно, Гвюдрун! – Катрин потирает виски. – Роуса должна кормить Йоуна, а мы ее задерживаем. Было приятно с тобой познакомиться, Роуса.
–
И Катрин уводит Гвюдрун, которая по-прежнему что-то бормочет, но ветер не дает расслышать слов.
Роуса продолжает путь по тропинке, ведущей в поле, и считает шаги, чтобы успокоить мысли.
Роуса торопливо шагает вдоль берега угрюмо-серого моря, наблюдая за тупиками, которые пикируют с утесов в воду и выныривают, набив клювы мелкими рыбешками. Прямо из-под ног у нее неожиданно вспархивает белая куропатка, и глухое хлопанье ее крыльев напоминает стук сердца. Собственное сердце Роусы гулко и неистово бьется в груди.
Наконец посреди луга она видит обоих мужчин. Йоун жестом подзывает ее, и она оживленно машет рукой в ответ. Сейчас она расскажет о том, что ей наговорили женщины, и о звуках, которые ей померещились. Они посмеются, и веселье Йоуна прогонит страх, затаившийся у нее в животе.
Но вдруг он поймет, что она поднималась по лестнице? Он ее муж и к тому же
Она идет по одной из дорожек, протоптанных в высокой траве. Стебли шуршат и цепляются за подол.
Йоун кладет наземь косу и, широко улыбаясь, обводит рукой поле.
– Славный урожай – верно, Роуса?
Он улыбается, радостные глаза искрятся на солнце – вот он, ласковый муж, о котором мечтает любая. Роуса уже готова прильнуть к нему, готова во всем сознаться. «Я слышала странные звуки. Почему чердак заперт?»
Но под его испытующим взглядом ей вдруг начинает казаться, что рот ее заткнули тряпкой. Она сглатывает.
– Ты много работаешь, – хрипло выдавливает она.
Он кивает.
– Обыкновенно люди не засеивают больших полей и оставляют их для выпаса овец, а потом всю зиму кое-как перебиваются на сушеной рыбе. Меня еще с детства от нее мутит. Сколько ни съешь, все равно остаешься голодным. Жуешь ее и жуешь, точно вымоченную в море рубаху.
Роуса улыбается. Метко сказано.
Глаза Йоуна блестят.
– В Стиккисхоульмюре всегда жили бедно, едва ли не впроголодь, и то и дело болели. Я работал в поле от рассвета до заката, а ночи проводил в море и вылавливал больше рыбы, чем все мои соседи вместе взятые. Я удобрил землю навозом, чтобы выращивать ячмень, и так откормил скот, что крупнее во всей округе не сыщешь. Да еще и кречеты – каждый стоит тридцать коров, а какая-нибудь королевская особа даст и того больше.
– Подумать только! – На сей раз в голосе Роусы звучит непритворное восхищение.
Он отмахивается, но по-мальчишески заливается краской.
– Я не допущу, чтоб сельчане голодали. Иной
– Эйидль? – тихо спрашивает Роуса, припоминая фигуру в черном.
Йоун хмурится.
– А еще Олав, прихвостень его. Они называют меня злодеем.
Пьетюр фыркает.
– Эйидль по самую макушку набит навозом. Он ему глаза застит, вот все и кажется дерьмом.
Роуса невольно хихикает.
Йоун тепло улыбается ей.
– В поле пахать – дело неблагодарное. Земля здесь сплошь камни, пепел да песок. Но оно того стоит. Иначе у нас челюсти сведет от сушеной рыбы. – Он зачерпывает пригоршню сернистой земли и развеивает ее по ветру. – Нравится тебе рыба?
– В общем, да.
– Ха! Лгать грешно. – Однако лицо его сияет и кажется совсем юным. – Страшная дрянь. Хорошо, что у нас есть баранина. – Он заговорщически склоняется к ее уху. – Мальчишкой я даже крыс ловил, лишь бы не питаться рыбой. – И хихикает. – Только погляди, Пьетюр, какие у ней глаза! Да не придется тебе крыс есть, Роуса.
– Я в роскоши не жила и не слишком привередлива.
Йоун легонько трогает ее пальцы.
– Это ты еще травы не пробовала, Роуса. У нее вкус солнца. Мои коровы и овцы самые выносливые во всей округе. Датчане за них двойную цену дают. На-ка. – Он срывает золотистую метелку и кладет ей на ладонь. – Съешь.
Неужто он ждет, что она будет жевать сено, как овца? Роуса в изумлении глядит на него. Йоун, не мигая, – на нее. Она медленно засовывает стебелек в рот, жует. Словно жук царапает горло шипастыми лапками. Йоун внимательно наблюдает за ней. Она разжевывает метелку, сглатывает.
Он поднимает брови.
– И?
– На вкус как… солнце и море. – Она силится не закашляться.
Йоун хлопает в ладоши и заливается смехом, как ребенок.
– Пьетюр! Пьетюр, поди-ка сюда. Ей понравилась трава.
– Дешево же тебе обойдется жена, которая любит корм для скота.
Они смеются. Горло Роусы как будто скребли ножом.
Йоун настаивает на том, чтобы она тоже взяла косу. Он ничуть не похож на того Йоуна, который сверлил ее свирепым взглядом и запрещал подниматься на чердак. Мягко придерживая ее руку своей, он показывает, как описывать косой широкие дуги то в одну, то в другую сторону, как поймать верный ритм, чтобы лезвие входило в гущу стеблей, точно в масло. Спиной и бедрами Роуса ощущает, как он прижимается к ней, и это рождает в ней смущение и жар.
Пьетюр идет следом, собирая сено в охапки, перевязывая их длинными стеблями и прислоняя готовые снопы друг к дружке, чтобы они сохли, вызревали и пухли на солнце.