Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 48)

— Да ладно! А где они будут?

Фил не раскрывает подробностей. Пока.

— Я хочу сказать… В общем, эти ребята для меня важны, чувак. А жена ведет себя так, будто она мне мать… У них такое бывает. В голове что-то перемкнет — и начинается…

— Боже. Она запрещает тебе видеться с парнями?

— Хочет, чтобы я пошел с ней смотреть кино. Мол, я обязан. Недавно проштрафился…

— Серьезно? — говорю я. — Она же знала, что выходит за хулигана.

Он улыбается.

— Верно подметил.

— Я ни черта не понимаю в семейных отношениях… — Вот уж точно. — Но для меня брак — вроде гитары. Чтобы сочинить музыку, струны должны быть натянуты.

Фил выпускает кольцо дыма.

— Ученик достоин своего учителя, как я посмотрю.

И я продолжаю, Мэри Кей. Советую оказывать сопротивление, быть тем самым бунтарем, за которого ты вышла замуж. Фил бросает сигарету в лесу, гребаный недоумок, и я мучаюсь неизвестностью. Он выпускает кольцо дыма.

— Итак, — говорит, — ты хотел бы познакомиться с моей группой?

Через пару часов мы с Филом уже в городе. Мужики на свободе. Готовы бушевать.

Он закуривает сигарету, а я нащупываю во внутреннем кармане нож от Рейчел Рэй. Разумеется, я взял с собой оружие. Это большой город, а нам известно, что город — это вам не Кедровая бухта.

Ему надо позвонить некоему Рэди Фредди и убедиться, что мне тоже можно прийти, а я проверяю твой «Инстаграм». Ты выложила фотографию — «Подготовка к #НочьСвидания» — и на тебе платье в цветочек, как у Вайноны Райдер, которое тебе не идет.

Фил сбрасывает звонок и вздыхает.

— Господи… Опять прицепилась ко мне со своим гребаным вечером кино…

— Ты ей сказал, что не пойдешь?

— Сказал, что у меня важная встреча. Пусть знает, как меня донимать.

Мы садимся в такси («Убер» заказывал я, ведь для меня это большая честь), Фил читает лекцию о музыке («Хм, никогда не слышал о такой группе!»), и если водитель поставит мне одну звезду, то будет прав. Я проверяю, выключен ли звук на телефоне, и вижу еще одну фотографию в твоем «Инстаграме». Ты переоделась в красную футболку (намекаешь на красное ложе?) и пижамные штаны. Вайнона в приступе депрессии. Ты выглядишь напуганной. Побежденной. Ты понимаешь, что Фил не придет, чтобы исполнить роль мужа. Может, тебе пора сдаться? Фил издает стон.

— Еще одно сообщение… Женщина, отстань, ради бога!

Я молчу, а Фил обращается к водителю:

— Слушай, друг, мы выскочим прямо здесь.

Мы стоим на тротуаре в двух кварталах от бара; Фил просит меня подождать.

— Все нормально?

— Да, — говорит он, — я только позвоню.

Он прислоняется к ближайшей стене — черт, неужели собрался звонить тебе прямо сейчас? Я ухитрился разделить дружбу с Филом и наши с тобой отношения, хотя в гребаной Кедровой бухте это ох как нелегко. Если он позовет меня к телефону, чтобы я подтвердил его алиби, нам конец. Он молится — «Не отвечай, не отвечай, не отвечай!» — и я на сей раз с ним солидарен — «Не отвечай, не отвечай!» — и он чуть не выпрыгивает из ботинок.

— Голосовая почта! — Закуривает и пыхтит дымом, не вынимая сигарету изо рта. — Слушай, Эм… Мой куратор считает, не стоит мне идти на твой вечер. Психотерапия помогает, но мероприятие — для меня это слишком. — Да он не музыкант, Мэри Кей. Он актер. — Я в городе, и дело даже не в парнях. Просто не могу я строить из себя интеллигента ради твоих книжных червей… Я люблю тебя, Эм. Только… не могу составить тебе компанию. Не сегодня. — Он подмигивает мне. — Ты же понимаешь. Сама говорила, это всего лишь на один вечер. Клянусь, комод завтра будет готов. Люблю тебя, детка.

Каким-то чудом меня не стошнило прямо на тротуар, и мы идем в паб «Трактор», — и я такого не ожидал, хотя стоило бы. Головорезы у дверей похожи на гипсовые статуи, у каждого выдающаяся нижняя челюсть — мечта стоматолога-хирурга, и в глазах читается надежда, что сегодня никому из посетителей не вздумается применить перцовый баллончик. На стене у входа плакат, пестрящий громкими обещаниями: «ЛЮБОЙ религии. ЛЮБОЙ национальности. ЛЮБОЙ ориентации. ЛЮБОГО пола. Мы на вашей стороне при любых условиях, и здесь ВЫ В БЕЗОПАСНОСТИ». Готов поспорить, что охранники мочатся на плакат каждую ночь.

— Ладно, — говорит Фил, — сначала работа. Познакомлю тебя с парнями после выступления. Сейчас, когда они на нервах и все такое, лучше не подходить.

Я с радостью прячусь у барной стойки, как застенчивый фанат, а ребята что-то совсем не рады видеть Фила. У них даже не настоящее выступление, тут просто вечер свободного микрофона, и мне хочется запрыгнуть на стойку с воплем: «ВЫ ДАЖЕ НЕ УОРРЕН ЗИВОН[29], НИ ОДИН ИЗ ВАС!» Телефон жужжит. Ты добавила еще одно фото, и на него грустно смотреть. «Реальность кусается» — это уж точно. Пришло всего четыре пары: «нафталины» и двое молодоженов, недавно сюда переехавших, — все не в костюмах, и ты в своей красной футболке застряла в кусачей реальности без Бена Стиллера и без Троя. И знаешь что? К черту огромную говноглазую семейку, к черту парочку в вязаных тюбетейках — как они посмели так с тобой поступить?

Твоя крыса умоляет парней не выходить на сцену — мол, вы испортите нашу репутацию, звук отстойный, — но Рэди Фредди молчит, а Крошка Тони бубнит, что никогда не бывает все идеально, и они напоминают моих котят. Наших с тобой котят.

Ребята уходят за кулисы, чтобы размяться, а Фил свистит мне, как собаке. Я подчиняюсь и иду за ним ближе к сцене под бормотание про ужасный звук и полный провал. Одна группа сменяется другой, ты больше не выкладываешь фотографии, а тут многолюдно. И громко. Я читал «Убивая Еву» и смотрел сериал «Убивая Еву», и мог бы всадить Рейчел в Фила прямо здесь, на танцполе, однако тогда владельцам паба придется снять плакат, сулящий всем безопасность. Я не настолько бессердечен. Я не заставлю «Трактор» расплачиваться за грехи Фила.

Он толкает меня локтем и кричит в ухо:

— Видишь, как у них басист танцует? Запомни, чувак. Таких танцоров в басисты не бери. Он должен чуять музыку руками, а не бедрами.

Смотрю на телефон. Новых снимков нет, ты действительно сдалась. Спорю, ты уже дома, плачешь, собираешь его вещи в мешки для мусора и выбрасываешь в окно. Я заслужил гребаную передышку, поэтому говорю Филу, что хочу промочить горло, и пробираюсь через толпу. Бармен кричит мне в лицо:

— Что выбрал?

Он берет мою карточку, я заказываю водку с содовой, бармен не торопится, а стаканы пластиковые, и я поднимаю глаза — о нет…

Это ты.

Ты здесь. Стоишь в трех метрах от меня, в своем костюме, и мой план потерпел фиаско. Крыса наверняка захочет познакомить тебя со своим фанатом, моя карточка у бармена, а ты обнимаешь Крошку Тони, и группа выходит на сцену.

Я старался ради тебя, а ты пришла сюда, чтобы помириться с гребаной крысой, и теперь ты оборачиваешься, и черт тебя дери, Мэри Кей… Ты меня заметила?

28

Ты меня не видишь. Правда? Правда.

Я выскальзываю за дверь, еду на такси до парома и иду домой — забочусь о себе, потому что больше некому. Теперь включаю песню «Ю-ту» на стереосистеме, живую запись с концерта, ставлю ее на повтор — простите, котятки, папе нужна музыка — и сижу под душем, как Дэвид Фостер Уоллес в лечебнице, только за мной никто не наблюдает, ведь я не какая-то известная личность. Я не писатель и не рок-звезда, и сегодня я увидел тебя с новой стороны. Тебе нравится проводить время с группой. Ты сейчас, наверное, прыгаешь на своей крысе, а я надеваю штаны и натягиваю футболку («Нирвана»); тебя волнует то, что ты становишься мне матерью? Если так, то я сам себе мама; включаю себе музыку, хлопаю шкафчиками и вытираю руки о лицо Курта Кобейна.

Ты считаешь Фила особенным? Что ж, я не рок-звезда. Но я особенный. Я особенный, потому что действительно беру на себя ответственность за свои поступки. Не зацикливаюсь на жизни в повозке, не обвиняю тебя в своих падениях. Я особенный, потому что никогда не пробовал даже кокаин, не говоря уж о героине, и знай ты что-нибудь о моем гребаном детстве, ты понимала бы, насколько я особенный. Не он. Я.

Ты меняешься на моих глазах, это причиняет боль, но ничего не исправить. Даже твой кабинет выглядит иначе. Ты сидишь там и смотришь на плакаты с Уитни Хьюстон (мертва) и Эдди Веддером (женат), любуешься «особенными» людьми издалека. Я был твоей звездой — волонтером месяца — и твоей опорой — специалистом по художественной литературе; так почему я не могу заставить тебя понять, что я особенный?

Ты просто не любишь меня, да? У меня перед глазами стоит картина — ты обнимаешь ребят Фила.

Я не звезда, и я не звезда для тебя, и кто-то звонит в дверь — пошел ты, Оливер! — и я не обращаю внимания, и теперь этот подонок стучит; еще немного, и я настучу ему по голове. К черту все, ты меня не любишь, зачем вообще стараться быть хорошим? Я распахиваю дверь. И там не Оливер.

Это ты.

Боно в моих колонках задается вопросом, не слишком ли много просил, а ты уже успела сменить костюм Вайноны для красного ложа на привычные колготки с юбкой, и твои руки — две голые ветви без листьев. Ты здесь. Ты видела меня в «Тракторе» и вот-вот обрушишь на меня удары, и я паду, укушенный реальностью; но почему ты молчишь и что мне делать? А затем ты открываешь рот.

— Все кончено, Джо. Я это сделала. Сделала.

Я немею. Только что я с тобой попрощался, потому что ты пошла к Филу, однако ты передумала. И бросилась ко мне. Ты обнимаешь меня, я поднимаю тебя, твои ноги — виноградные лозы, врастающие в меня, и вокруг нас музыка. Жизнь. Струнные поверх электрозвука, это опера, это рок, это ты, любишь меня всем телом, не только своими лисьими глазами, но и лапами, пальцами, ногтями, губами — и верхними, и нижними. Туфли сброшены, колготки изорваны, я несу тебя на красное ложе, теперь никаких сомнений. Никаких границ. Никаких «сидеть».