Кэролайн Кепнес – Ты меня любишь (страница 40)

Фил хватает керамическую фигурку одной из сестер Бронте и бросает в стену — БАМ! Но это не помогает.

— Я тебе во всем признался. Я заслуживаю такой же честности, Эмми.

— Ты себя слышишь, Фил? Ты ни в чем не признавался. Я сама вызвала тебя на разговор. И пытаюсь проявить понимание. Пытаюсь вести себя разумно.

— Кто он, черт возьми? Он местный? Я знаю этого ублюдка?

— Это все, что тебя сейчас волнует? Знаешь ли ты «этого ублюдка»? Ох, Фил, я даже… Я сообщаю тебе, что у меня чувства к другому мужчине, а ты спрашиваешь только его имя… Может, задашься вопросом, чего мне недостает в наших отношениях? Нет, тебе просто нужна тема для своего дурацкого шоу. И кстати, я не разрешаю тебе обсуждать меня по радио. Слава богу, не все ноют о своих проблемах пять ночей в неделю. А некоторые, в отличие от тебя, еще и книги читают.

Это про меня! Это намек только для меня, и, хоть я остаюсь за кадром, меня показывают на единственно важном экране — в твоей голове.

— Да! Давай, Мэри Кей! — Фил топчется по ковру, как бык в загоне. — Как его зовут, Мэри Кей? Кто твой парень?

— Речь не о моем парне, и даже не о Меланде. Мы говорим о нас. Обо мне.

Ты назвала меня своим парнем, я отправляю в рот еще попкорна, а Фил хватает очередную статуэтку, однако на этот раз никуда не швыряет. Надеюсь, она разлетится на осколки прямо у него в руках и он больше не сможет играть на гитаре. Ты нервничаешь. Ходишь кругами по гостиной. Потом замираешь.

— Послушай… — Он молчит. Ты хлопаешь себя по бедрам. — И всё? Будешь делать вид, что ничего не случилось?

— Ну, ты же меня знаешь, Эмми. Ты прячешься в книжках. А я играю на гитаре.

— Да, точно. Мне должно быть стыдно за то, что я люблю читать. И за то, что мечтала полежать на лугу рядом с мужем, листая какой-нибудь роман.

— Это было в средней школе.

— И даже тогда ты занимался музыкой.

В стену летит еще одна кукла. Мне нравится ваше представление. Тебе тоже. Ты аплодируешь. Демонстративные редкие хлопки, как на игре в гольф.

— Молодец, — говоришь ты. — Еще и осколки собирать придется… Скажи, когда я по своей глупости верила, что ты уходишь записывать песни, ты все это время был с Меландой?

Фил фыркает и пыхтит. В прямом смысле — он закуривает сигарету.

— Вечно одно и то же, — говорит он. — Ты прячешься от жизни, а я хочу ее проживать.

Ты таращишься на него — наконец до тебя дошло.

— Надо же, как здорово, Фил… Правда, ты меня поразил. Ты у нас, получается, герой, ни дать ни взять творец. Унижал меня гребаными песенками, трахал мою подругу, но это нормально, потому что Фил — великий музыкант!

Твой брак практически рухнул, и я поднимаю в воздух кулак. Покажи ему, Мэри Кей!

— Каждому известно: для творца главное — талант. А талант нужно подпитывать, так что мне лучше смиренно склонить голову и молча стоять у плиты, ведь в этом доме на первом месте музыка! Плевать на меня и на всякие мелочи вроде верности. — Тебя начинает бить дрожь. — Самая близкая моя подруга… Все равно что сестра, а для Номи тетя… А ты все растоптал.

Фил стряхивает пепел на грязную тарелку.

— Знаешь, — говорит он, — у нас троих есть кое-что общее. Я имею в виду тебя, Эмми. Быть рядом с тобой — самая одинокая участь в мире. Спроси Меланду. Спроси Номи. Они будут жаловаться всю ночь напролет.

Ты кидаешься к нему и отвешиваешь пощечину, я готов поставить тысячу звезд вашему сериалу, а Фил просто трясет своей большой головой. Он тянется к тебе. Ты позволяешь ему взять себя за руку, и он начинает рыдать — фальшивый брак, фальшивые слезы. Он трогает тебя, без конца извиняется, мол, он не то хотел сказать (на самом деле — то), и умоляет о прощении, повторяясь, как заезженная пластинка.

— Я никогда не писала о ней песен, Эм. Прости, прости…

Он лжет, ведь он сам присылал мне песню о рубинах, и хотя его извинения ничего не меняют, Фил чертовски хороший актер. Ты потираешь лоб. Он ни капельки тебя не понимает — куда ему. Ты смотришь на улицу сквозь стеклянную дверь — большую часть жизни ты потратила на этого артиста. Ты мечтаешь о новой жизни. Жизни со мной. Я помню твои откровения в «Хичкоке»: «Не думала, что найду кого-то вроде тебя». Я — твой чистый лист.

Ну же, Мэри Кей. Скажи ему, что любишь меня.

Скажи, что была бы счастливее на лугу «Нирваны» с любимым человеком, мы бы оставались вечно юными и вечно старыми, кормя наши голодные души словами, текстами. Скажи, что ты его переросла и не можешь дальше притворяться. Скажи, что сохраняла семью ради Номи, но теперь твоя бескомпромиссная, язвительная дочь хочет читать книги о подростках-террористах, а ты видишь просвет.

Ты отстраняешься от него. Делаешь первый шаг. В прямом и переносном смыслах. Ты еще ближе к выходу.

Скажи ему, Мэри Кей. Скажи, что он — любовь твоей молодости, что ты его ненавидишь. Ты хотела взойти на пьедестал — так скажи, что тебе больнее всего даже не из-за его измены с Меландой, а из-за чувств, которые ты испытываешь ко мне. Теперь у тебя есть партнер, которого ты ждала, и любовник, которого ты заслуживаешь. Это я.

Фил роется в стопке компакт-дисков — вы живете в девяностых, в прошлом — и, выудив нужную коробочку, включает проигрыватель. Голос Джеффа, мать его, Бакли, слова Леонарда Коэна. «Аллилуйя». Мы так не договаривались. Он берет твое лицо в ладони.

— Ты нужна мне.

— Фил…

— Я соскучился.

Вот почему нам надо было давно встречаться по-настоящему. Он к тебе подобрался. Ты хочешь меня, однако я здесь, а он там. Его руки скользят вдоль твоего тела, ты закрываешь глаза, он впивается в твои губы, но ты же не любишь крысу, да? Обычно он унижает тебя собственными песнями, а теперь соблазняет чужими, шепчет на ухо чужие слова и сует лапу тебе под юбку.

Я стискиваю пакет с попкорном. Он как удав, расстегивает молнию на твоей вызывающей юбке, крепче сжимает твою шею и говорит, что ты плохая девочка, кусает тебя за ухо, рвет колготки, и у него словно шесть рук, восемь рук. Он снял с тебя блузку, его джинсы падают на пол, и он внутри тебя, он ломает тебя, свергает с пьедестала, тянет за волосы, а ты стонешь, будто тебе нравится. Ты притворяешься, что кончила, хотя вряд ли такое возможно, и он берет тебя на руки, словно капитан — беспомощную русалку. Мы с тобой были на картине в пабе, а теперь ты с ним, в клетке его рук, в клетке вашего брака. Он кладет тебя на диван, снова закуривает, и пепел падает тебе на грудь. Ты морщишься, а он целует обожженные места, но ты не хочешь быть с ним. Ты хочешь быть со мной. Он сует руку в твою полупустую чашку кофе и гладит твою мураками своими мозолистыми пальцами, покрытыми никотином.

— Ну что, — говорит он, — сама позвонишь Лейле, или лучше мне?

Ты усмехаешься и вздыхаешь.

— Да ладно, Фил. Никуда ты не позвонишь. Сможешь завтра в час дня?

Он обхватывает тебя руками и ногами, как мне еще ни разу не довелось.

— Ради тебя я могу что угодно. Ты моя девочка. Без тебя я бы уже умер. Ты же это знаешь, да?

Сейчас ты позволишь опять себя трахнуть; ты — второй набор его зубов. Я выключаю монитор и продолжаю видеть его; в венке прячутся шипы, и пряные зернышки кукурузы щекочут мне горло. Я задыхаюсь, проклятый попкорн вылетает изо рта, и мне не пошевелиться, не вздохнуть, я умираю.

Фил, конечно, не Леонард Коэн и не Джефф Бакли, но я никогда не двигался внутри тебя, как он, — наши часы холодны и сломаны, аллилуйя. Я заливаю твой любимый черный свитер средством для стирки шерсти и набираю запрос в поисковике: Лейла, семейные консультации, код города 206. Вот она, Лейла Твитчелл из Поулсбо, обладательница лицензии на убийство рассудка. Она ваша помощница, женщина, которая спасает ваш брак, и вы платите ей, чтобы спасти ваш брак. Хорошо бы сесть в машину, поехать в Поулсбо и заставить Лейлу раскаяться в содеянном, однако я уже не такой человек.

Я чертовски хороший парень, а твоя крыса отключилась в кресле. Ты приняла душ — я не ставил камер в ванной, не следует мне смотреть, что там происходит — и теперь лежишь в постели, читаешь Мураками, закрываешь книгу, пишешь в дневнике, возвращаешься к книге. Ты как мои джинсы в стиральной машине, и мне пора вытащить тебя из барабана, разорвать порочный круг; ты смотришь в объектив, я увеличиваю масштаб, и наши взгляды встречаются. К черту! Завтра я позову тебя в «Нирвану» (Курт, покойся с миром), и ты скажешь мне «да».

23

Ты пропускаешь обед, чтобы съездить в Поулсбо к дантисту (хорошая ложь, Мэри Кей), а я направляюсь в «Савадти» за говядиной с брокколи. Я уже рядом с торговым центром, и — даже Бейнбридж не идеален — остров восстает против нас. В семье рестораторов кто-то умер, «Савадти» закрыт; я еду в «Савэн», и опять мимо. Семья, владеющая «Савадти», владеет и «Савэном» — вот в чем проблема с этим островом. Нет ни говядины, ни брокколи, и я не могу выбросить вчерашнее из головы.

Все время представляю тебя с крысой. Ты позволила ему порвать на тебе колготки. Позволила ему кончить в себя. Впрочем, ты не догадываешься, что я об этом знаю; и потом, хорошие парни не сдаются. Не допущу, чтобы один момент слабости помешал нашей семье. Я на пути в «Старбакс». Покупаю два латте, один себе и один тебе (стань тем ветром перемен, которого ждешь!), и включаю Сэма Кука на полную громкость. Позитивный Джо! Теперь спешу в библиотеку — а помнишь, я верил, что переезжаю в рай для пешеходов? — и врываюсь в здание с широченной улыбкой на лице, словно вы с Филом не перечеркнули для меня Джеффа, мать его, Бакли.