Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 49)

— Я что? — Он не хочет признаться открыто.

— Ты действительно хочешь вернуться? — спрашиваю я. — Или мне просто показалось?

Кэрриг пожимает плечами.

— Знаешь, когда люди стареют, появляется такое желание — уйти на покой. — Подошедшая официантка спрашивает, будем ли мы заказывать десерт. Я киваю Кэрригу — решай. Немного кружится голова. «…появляется такое желание — уйти на покой». Я об этом не думала и так далеко в будущее не заглядывала. Хотя бывают такие моменты, когда что-то кольнет, словно комар укусил. Я не могу представить нас стариками, на пенсии. Когда я представляю себя старушкой, то рядом со мной обязательно Джон.

— Милый, я сейчас вернусь.

В туалете брызгаю в лицо холодной водой. Такое случается. Что-то находит. Человека теряешь не сразу, но по частям. Поначалу было такое приятное ощущение могущества — вот взяла и буквально вычеркнула, замазала Джона. Отомстила за то, что он так долго, чуть ли не всю жизнь, занимал мои мысли — и по-хорошему, и по-плохому. Но каждый день приносит такой вот миг — ты как будто ударяешься головой. Бум — и я уже не могу представить, как он стареет вместе со мной.

Вот только не должно это быть так больно, ведь мне хорошо с Кэром, мы заняты свадебными планами, у него голос повеселел, у нас новая цель, мы можем взять каждый ресторан, для нас нет ничего невозможного.

Я достаю телефон и еще раз просматриваю заметку в «Нейлоне». Там, на другом уровне, все выглядит реально, все ощущается как само собой разумеющееся. Конечно, в коментах встречается всякое — кто-то придирается, кто-то покусывает, — но теперь они не цепляют меня, как бывало раньше. Мне легче высмеивать лузеров, которые говорят, что я нравилась им больше, когда скорбела по Мальчику-из-подвала. У таких, должно быть, происходит в жизни что-то ужасное, если они открывают «Нейлон» и читают обо мне. После помолвки я стала более чуткой и отзывчивой.

Возвращаюсь к столику. Кэрриг встает и целует меня в губы.

— Чудесно выглядишь. Знаешь, мы могли сделать это прямо сейчас.

— Нас бы арестовали. — Я подмигиваю и сажусь. Да, он прав, я выгляжу хорошо. И чувствую себя прекрасно, и вообще, все чудесно и замечательно. Я постоянно думаю о Мэри Стинберген в конце фильма «Родители», как она улыбается и плачет. Я и сама плачу в этом месте и чувствую то же самое: все так, как и должно быть, даже если кое-что кажется странным, как, например, вот этот, забавно украшенный кусочек белого торта на столе. Кэрриг довольно усмехается.

— Как сказал бы Дерек Зуландер[86], невероятно симпатичный торт.

Он спокоен, расслаблен, легко смеется. Я пробую вилочкой торт — он мягче, чем казалось, почти как пудинг. Кусочек получился слишком большой, так что приходится наклониться, чтобы отправить его в рот, и тут Кэрриг перехватывает вилку, наши губы встречаются, и мы целуемся и смеемся. Мы — влюбленные, мы — те люди, которых я замечала, когда была одна, те, глядя на которых дивилась и думала, что никогда не буду такой.

По дороге домой мы держимся за руки. Я спрашиваю, видели ли его родители статью в «Нейлоне»[87]. Он смеется.

— Они на такую ерунду внимания не обращают. И тебе это не надо. — Он целует меня в макушку.

На перекрестке — красный, надо подождать. Вокруг нас пары. В такой вот вечер в конце весны приятно выйти погулять. Свитер не нужен, но ты все же прихватываешь его с собой на всякий случай. Светофор моргает — можно идти, но мы остаемся на месте. Я остаюсь на месте. Что-то случилось. Я выпала из времени и места, я не слышу Кэррига, не вижу «зебру». На другой стороне улицы парень, и я подумала, что это Джон. Я и сама не сразу поняла. Сработал тот сканер внутри меня, который постоянно что-то ищет. Мы оба чувствуем это, как будто Джон только что появился рядом с нами. Виновата я. Но теперь ход за мной, у меня есть шанс.

Я беру Кэррига за руку, сплетаю пальцы с его пальцами.

— Извини, Кэр. Похоже, перебрала сахара. Голова пошла кругом.

Девочка моя, говорит он, и мы идем дальше, осторожно, словно на коньках по льду. Я представляю нас старыми, седыми, на коньках, поддерживающими друг друга. Я представляю, как его друзья спрашивают, как это он после стольких лет все еще одержим мною. Почему ты не бросаешь ее? Что в ней такого особенного? Почему держишься за нее? Да, он держался за меня, а я за него, и нам обоим повезло. Мы есть друг у друга. Мы преодолеем такие моменты, когда я поскальзываюсь. Так и должно быть, если хочешь, чтобы брак удался. Он спрашивает, почему я улыбаюсь, и я отвечаю, как есть:

— Я просто счастлива.

Я никогда не парковался на подъездной дорожке Роджера Блэра. Но сейчас я не в себе. Хлоя выходит замуж за Кэррига, а я лишний. Фрик, который не может быть с девушкой, не причинив ей вреда. Монстр, который съедает целое пирожное, потому что не способен поцеловать девушку, не способен любить. Никогда еще я не испытывал такого ужаса, «Ужаса Данвича». Я помню, как жители города смотрели на Уилбура, как Лавкрафт ошарашивает тебя заявлением, что Уилбур не похож на других, что он урод. Я помню, как прочитал это в первый раз, когда вышел из подвала, и после того, как Хлоя упала в обморок. Помню тот жуткий, гнусный голосок, снова и снова повторяющий: «Эй, Джон, ты всегда был чудаком, всегда был странным и неприятным». Но теперь-то я мог бы быть спортсменом или моделью…

Я стучу в дверь. Бью по ней ногой. Хватит. Я не могу больше ждать. Хватаю табличку с идиотской надписью «Жизнь — праздник» и уже собираюсь швырнуть ее в ближайшее окно, когда до меня доносятся звуки песни «Journey». На фоне музыки слышится постукивание колес. Красная Шапка и Синяя Шапка. Я возвращаюсь и сажусь в машину. В голове вихрем проносятся варианты оправданий. Я мог принести повестку в суд. Я мог быть свидетелем Иеговы или двоюродным братом. Работающим под прикрытием копом. Съезжаю с дорожки как раз в тот момент, когда из машины выходит Красная Шапка. Улыбаюсь и опускаю стекло, готовясь поднять его сразу же, если у него вдруг пойдет носом кровь.

— Привет. Вы тут мистера Блэра не видели?

— Мистера… кого?

— Мистера Блэра, — повторяю я, изо всех сил сдерживая сердце и приоткрывая окно чуточку больше.

— А это кто такой?

— Домовладелец. Я помогал ему выбирать мебель в «Алекс» в Провиденсе, мне нужно снять мерки.

Красная Шапка открывает банку.

— Не знаю никакого Блэра. Чувак, хозяин этого домишки купил его на «eBay» несколько недель назад. Живет вроде как в Канаде, здесь появляется редко, использует домик, как многие сейчас, для сдачи в аренду через «Airbnb».

Я поднимаю стекло — сердце грохочет тяжелой поступью. Вот и еще одна неудача. Впустую потраченное время. Роджер Блэр — призрак. А я — дурень. Терпеливый дурень.

— А не знаете, у кого он купил дом?

Красная Шапка смотрит на Синюю Шапку. Тот возится с инструментами.

— Откуда ж мне знать?

— Думаю, владелец был один, — говорю я, — и если вы работали здесь раньше…

— Эй, Ди, — перебивает меня Синяя Шапка, — мне начать с водостока?

Красная Шапка кивает.

— Парень, дел у меня по горло, но если хочешь снять эти свои мерки или что там, валяй, ключ у нас есть. Канадский хрен наконец-то проснулся. Так что?

Я не хочу входить в дом. Не хочу. Я на хайвее. Мне не надо смотреть на джи-пи-эс. Не надо. Мне не нужен бензин, не нужна вода. Во рту сухо и влажно, дорога ясна.

Я не слушаю «Hippo Campus» и не открываю окна, чтобы проветрить салон, выгнать тошнотворный запах собственного дыхания. Все сходится к этому моменту. Я был прав — воздух дышал переменой. Но я ошибался, думая, что перемена — это обязательно к добру. Роджер Блэр. Хлоя Сэйерс. У каждого из них своя жизнь, и каждый идет по ней. Я же сижу здесь, жду, прячусь, надеюсь. На что? Все пытаются оторваться от меня.

Мне по силам одно — двигаться, жать на газ, проноситься мимо людей. Жаль, моя машина не может полететь. Я бы умчался от своих мыслей, воспоминаний, обрушившихся вдруг лавиной. Руль едва не выскакивает из рук.

У тебя есть сила.

Нет. У меня нет ничего. Все кончено. Я вижу выход. Сглатываю. Мой выход.

Уйти от жены, когда ты на испытательном, — это целое искусство. Я встаю пораньше и делаю все так, будто сегодня воскресенье. Говорю Ло, что отправляюсь за газетами — «Проджо», «Глоуб», «Таймс». Показываю ей рисунок из квартиры Джона. Она смотрит на меня, потом кивает.

Отстояв в очереди в «Данкин Донатс», покупаю для Ло два фунта кофе и коробку пончиков. Потом берусь за настоящее дело, эти глаза в квартире. Показываю рисунок ребятам в аптеке, «Стоп-энд-Шоп», «Данкин». Знаете художника? Ничего. Никто не знает. Даже «Гугл» — большие глаза искусства — дает ссылку на фильм «Большие глаза», фильм на тему искусства[88], но совсем не этого.

Ло интересуется, как успехи. Отвечаю, мол, успехов нет. Но иду на Тайер-стрит.

Скрещиваю за тебя пальцы. Давай, возьми их.

Вот я и пытаюсь. Беру курс на кампус Школы дизайна и, подойдя, сбавляю шаг. Первый встречный парнишка катит на скейте и не останавливается. Только говорит: «Би-бип». Мой мешочек тоже подает сигналы. Как же он мне надоел, этот арсенал фокусов, который приходится таскать с собой вместе с марлей, дезинфицирующим средством и бог знает чем еще. Чуть ли не хуже самого рака. Следующие два студента останавливаются, но рисунок не узнают. Еще одна, похоже, первокурсница, тяжело отдувается, вскарабкавшись на холм со всеми своими инструментами. Очки висят на кончике носа. Вид у нее такой, словно бедняжка не спала всю ночь. Показываю ей глаза.