Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 46)

Это не то, что вы думаете. Я не монстр. Смерть другого человека, кем бы он ни был, не приносит мне радости. Но этот случай особенный. Он попал в общенациональные новости, «Нью-Йорк таймс». Такого рода события описываются как чудо. Слушая, что говорят о случившемся, я впервые за все время благодарен полученной силе. Наконец-то от нее какая-то польза, нечто почти сказочное: освобождение невинных девушек из дома ужасов. Пожарные приехали, когда произошел потоп, который спровоцировал замыкание, и начался пожар. Я правильно сделал, что оставил Мелкую на месте. Благодаря мне девушки теперь на свободе.

В качестве награды себе заказываю лучшее в Линне пирожное, клубничное с кремом от «Д’Амичис». В дверь звонит паренек-доставщик.

— Питер Федер?

Слышать выдуманное имя непривычно. Я приоткрываю окно.

— Эй, приятель. Можешь оставить коробку у двери? Там под ковриком пять баксов.

Паренек машет рукой.

— Спасибо.

Запах свежей выпечки расплывается по комнате, и я вдыхаю его, закрыв глаза. Хлоя-которая-пахнет-как-печенье. Съедаю пирожное прямо из коробки, как делала иногда мама. Читаю о девушках, их переживших страх родителях, друзьях, уже считавших их погибшими. Одна похищенная из Вьетнама. Другая — местная. Через каждые несколько минут онлайн появляются новые ужасные подробности пребывания в подвале. Мелкая промывала пленницам мозги, обрабатывала с помощью «SpaghettiO»[82] и героина, заставляла есть лапшу из банки и колоться. Она работала на крупный криминальный конгломерат, занимающийся торговлей людьми. Те, кто занимаются таким бизнесом, худшие из худших. В голове звучат слова Магнуса.

«Мы славно поработали здесь, Джон».

Теперь это не просто слова. И никаких мы нет. Есть только я. Я спас девушек, пусть даже сам того не сознавал, так что все просто. Если бы я не появился в ее доме и не застал ее врасплох в душе, они и сейчас сидели бы в подвале. Включаю «Hippo Campus» и смотрю на остатки моего пирожного, напоминающего свадебный торт, до которого под общий смех добрались жених с невестой.

Желание накатывает, и я не сопротивляюсь, а уступаю ему. Представляю, как обнимаю ее, делюсь с ней пирожным. Вот мы стоим перед нашими друзьями и семьями, она в белом платье, я рядом с ней, и моя рука у нее на талии. Она предлагает мне пирожное, я качаю головой, и она бросает его мне в лицо. Глазурь слепит глаза, начинка забивает рот. Все смеются, а она обнимает меня за шею, притягивает к себе и целует. Ее язык совсем не такой, как у Флори.

Отныне все будет по-другому, потому что я буду другим. Никакого чувства вины. Никакого Судного дня. Я берусь за уборку в квартире. Наливаю в ведерко дезинфицирующую жидкость и добавляю воду. Телефон извещает меня об очередном гугл-уведомлении. Все они касаются Хлои и поступают постоянно, но по большей части никакой ценной информации не несут, а сообщают, например, о ее участии в каком-нибудь арт-шоу. Но сегодня мой день, и в извещении должно быть что-то хорошее. Я сижу в своей чисто вымытой кухне, прислонившись спиной к духовке, и открываю имейл. Представляю ее рядом со мной. Получается неплохо. В мрачном настроении мне это удавалось хуже.

Ссылка еще не открылась, но сердце уже колотится. Передо мной большая заметка о Хлое в журнале «Нейлон». Я рад за нее, за такое ее возвращение в новости. Мы оба кое-чего добились — почти одновременно, каждый по-своему. И сердце скачет, этот маленький пляжный мячик смерти. Я ведь не позволял себе это — читать о ней, смотреть ее картины. Словно на улице с двусторонним движением, она ушла за кадр, будто они с ним полностью оторвались от мира. Так и есть, оторвались. Она снова взялась за кисть и карандаш. И я знаю, что это значит. Возвращение. Страница наконец открывается, яркие краски бросаются с экрана, ее лучистые глаза.

Хлоя.

Сначала я смотрю на картины — ее лицо, скорее, сердечко, чем круг, и глаза подведены не так, как раньше. Она выглядит немного старше, немного бледнее, немного прекраснее. На ней рубашка, которую я не видел раньше, футболка с девизом штата Нью-Гэмпшир — «Живи свободным или умри».

— Я тоже скучаю по тебе, Хлоя. — Я касаюсь пальцем ее рубашки. Следующие три снимка сделаны с камеры телефона. На первом она улыбается, на втором выглядит немного глуповатой, а от третьего у меня мурашки по коже. Ее глаза. Точь-в-точь такие, как в тот день, когда я вернулся и когда она, едва увидев меня, потеряла сознание.

Статья начинается с разговора о ее картинах. Сейчас Хлоя занимается пейзажами, но ее пейзажи — это новый жанр, что-то вроде перевернутого с ног на голову кича. Ее работы пользуются диким успехом не только в Нью-Йорке, но и в других частях света: в Париже, Амстердаме, Стокгольме. Я знал, что она вернется, но было бы неправдой сказать, что все в статье прекрасно и замечательно. Признаться, меня немного задевает, что они совсем не говорят обо мне, том вдохновении, что кроется за этими ее глазами.

Огорчаться не стоит. Да, от моих глаз она ушла к видам Нью-Йорка. Я изменился. Она изменилась. Мы все меняемся.

Следующая тема разговора посвящена ее отношениям с соцсетями. Любовь и ненависть в одном флаконе. Рассказ обрывает реклама лазерной терапии, а дальше идет то, из-за чего я запомню ее навсегда.

— Я верю в уединение, — говорит она, попивая латте. — Думаю, это Нью-Гэмпшир так застрял во мне. Знаете, вообще-то на следующей неделе мы отправляемся домой. Там и помолвку отметим.

Сэйерс, обручившаяся недавно с финансистом Кэрригом Беркусом, говорит, что свою личную жизнь обсуждает редко.

— Но о помолвке, по-моему, нужно дать знать всем, — улыбается она.

Пояснение: Сэйерс и Беркус росли в одном городке, Нашуа, штат Нью-Гэмпшир. Потом они расстались.

— Однажды вечером в галерее кто-то сказал, что здесь мой одноклассник. Оказалось, это он. Мы быстро съехались и стали жить вместе. У него много стенного пространства, у меня идеи.

Сэйерс смотрит на диктофон. Моргает.

— Все, конечно, не так просто, как звучит. — Она берет чашку обеими руками, словно хочет согреться. — Это как в искусстве. Бросаешь краску на холст и сама не знаешь, что делаешь. Потом, спустя часы или дни, холст высыхает, и те часы твоей жизни говорят, что они такое, что им нужно. Сухое время. — Она смеется, убирает руки от чашки. — Вот почему я не обсуждаю свою личную жизнь. Стоит начать, как непременно скажешь что-то вот такое.

Свою помолвку Сэйерс и Беркус отметят в Нашуа, где устроят вечеринку на заднем дворе. Репортер спрашивает, почему Нашуа, а не Нью-Йорк, и Сэйерс смотрит в окно и снова сжимает пальцами уже остывшую чашку.

— Нью-Йорк не дом. Пока еще. — Она поворачивается к репортеру и в упор смотрит на нее. — А вы? Вы замужем?

Сэйерс уже расслабилась, взгляд у нее живой, любознательный. Как на ее картинах.

Меня рвет клубникой и кремом. Потом рвет еще раз из-за того, что я воображал, будто это наш свадебный торт, будто мы вместе, пусть даже и не на связи, из-за того, что он — это просто период, вроде зимы, а зима, каждая зима, когда-нибудь кончается.

И вот теперь во мне не осталось ничего, кроме желчи. Кэрриг с ней, он идет с ней по улице, ест с ней яичницу, и свое вдохновение она находит в его доме, в его спальне, в его любви — эта мысль сдавливает мою душу, сжимает все внутри, и избавиться от нее невозможно.

По пути в Линн останавливаюсь в придорожном ресторане у трассы 3. Думал позвонить Хлое, девушке, упоминавшейся в тех газетных статьях. Но с телефоном у меня дружба не завязалась. И я все еще не могу избавиться от чувства, что найду Джона.

В заведении пахнет тряпками для мытья посуды и едой, которую ешь, потому что надо, а не потому, что хочется, потому что должен послать жене скриншот гребаного салата, а иначе она даст тебе коленом под зад. Посетителей мало, кроме меня, только семья из четырех человек: отец, мать, девочка и мальчик. Все сидят за столом, уткнувшись в телефоны.

Я один, толку от меня мало, и когда я прошу салат и чашку горячей воды, официантка недовольно хмурится.

— Вы серьезно?

— И блинчиков, — добавляю я.

Она уходит на кухню. Семейство молчит, все заняты своими устройствами.

Глядя на них, можно подумать, что наши тела превращаются в устаревший, бесполезный придаток. Я откашливаюсь, и мальчик смотрит на меня долгим пустым взглядом. Телефоны убивают наши манеры, вот в чем дело; поэтому и парнишка не знает, как вести себя в ресторане. Официантка возвращается с чашкой горячей воды и вдруг останавливается. На лице у нее то же, что и у мальчика, выражение.

— Господи…

Я опускаю глаза и вижу пятно на рубашке — мой мешочек дал течь.

В мужском туалете опустошаю мешочек и отстирываю рубашку жалким розовым обмылком. Увидела бы меня сейчас Ло, наверняка бы спросила, что еще надо. Смотрю на себя в зеркале. Щеки блестят. Лицо старика. Так же выглядел мой отец. Свет здесь жесткий и яркий, и я вижу глубокие морщины, о которых не знал, складки кожи, обвислые груди. Груди-то откуда? Когда они появились?

Застегиваю рубашку. В том и дело, что могло быть хуже. Мой ребенок мог мучиться от боли. Или быть таким бессердечным остолопом, как тот мальчишка за столиком. Мой сын мог быть психопатом, похитителем. Представьте только, вы растите ребенка, и он становится Роджером Блэром. Прочищаю мешочек. Прикручиваю. Прислушиваюсь к звукам своего тела, с шипением делающего то, что другие тела делают тихо, неслышно.