Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 39)
Так что мы вместе. В самом начале, когда все складывалось нормально, я бы даже взялась за работу. Да только нормально — дурацкое слово. Нет на свете ничего такого, что было бы нормально для всех.
И вот я опять не сплю, а сижу, как и каждое утро, на террасе, краска высыхает, пока Кэрриг сладко спит. Здесь, на ничьей земле, в унылый час между ночью и днем, когда ничто не грозит чувствам моего бойфренда, когда он сам не сочтет это предательством, я отдаюсь ей. Моей мании. Иногда просто думаю, но иногда, как сегодня, во мне пробуждается потребность что-то делать. Я не в том состоянии, в котором была перед тем, как сошлась с Кэром. Я не держусь за телефон в кинотеатре, ожидая звонка от Джона, и не совершаю бессмысленных поездок в Провиденс.
Но эта часть меня не умирает, независимо от того, сколько раз Кэрриг возвращается с работы раньше времени и смущенно, покраснев, объясняет: «Я так соскучился, малыш». Меня любят. Меня хотят. Я — малыш. Все противоположно тому, что было бы с Джоном. Откуда эта горечь? Я не могу понять. У меня нет на нее права. Без него у меня не было бы никакой карьеры.
И тут правда обрушивается на меня с такой силой, что приходится сесть.
Вот почему я не пишу. Из-за Кэра. Я считаю, что не заслуживаю Кэррига и Джона. Я считаю, что моя карьера — результат исчезновения Джона, ответная реакция с моей стороны, не порождение моих мыслей и чувств, а нечто вырванное из меня болью и ужасом его исчезновения. Феминистская часть меня отбивается. Какая чушь насчет карьеры. Ты — художник, Хлоя. Прекрати недооценивать себя. Если бы ты не пыталась рисовать его глаза, нашла бы что-нибудь другое.
Так почему же я за целый год ничего не написала?
В дверь стучит Кэрриг — знакомое тук-тук-тук… тук-тук.
В какой-то момент я, должно быть, уснула, потому что теперь прихожу в себя с ощущением постоянного недосыпа. Не хочу, чтобы он знал, как я устала, как сильно хочу, чтобы он ушел поскорее, и я снова закрыла жалюзи и пропустила светлую часть дня. Но Кэрриг — ранняя пташка. И я верю ему, когда он говорит, что утренние пташки счастливее всех прочих.
Он открывает жалюзи.
— Моя мама говорит, что это надо делать в первую очередь, что это полезно для тела. Она всегда проходила по всем комнатам и раздвигала шторы. Слышала бы ты возмущенные крики.
— Ну, немного повозмущаться и я бы не возражала.
Он еще в «боксерах» — классический вариант ранней пташки мужского типа.
— С этим я могу помочь.
За то время, что мы вместе, я узнала по крайней мере одно: мне нравится готовить.
Готовка моя ужасна, но на кухне у Кэррига, в компании всей его утвари, я счастлива. Взбиваю яичные белки, а он напевает песню, которую выучил прошлым вечером, пока мы смотрели «Красавцев» в другой комнате.
На экране выскакивает текст сообщения от Марлены. Она замужем и уже стала мамой. С каждым днем у нас все меньше общего, и она одна из тех, кто умолкает, когда я упоминаю Джона, вот почему я не говорю о нем с тех пор, как у нее появился ребенок.
Роняю венчик в чашку.
Мар! Привет!
И тебе тоже… Я тут кормлю, так что давай новости.
Пока не пишу, но художники часто берут отпуск, и я учусь быть человеком. Ты бы мной гордилась. Знаешь, я умею взбивать яйца.
Ха-ха! Ты с Кэром? Вы съехались?
Я здесь.
А можно вывесить ту вашу фотку?
Я смотрю на экран. Марлена знает, о чем говорит. Знает, что я не распространяюсь о наших с Кэрригом отношениях, и слышала все мои объяснения.
О’кей… Я сейчас выхожу. Но когда решишь, что скрывать это не стоит, пожалуйста, сообщи мне. Так скучно быть мамочкой. Хочется хотя бы вашей нью-йоркской жизнью развлечься.
Она уходит из Сети. Я снова взбиваю белки. Так, что вот-вот брызги полетят. Все к черту. Масло подгорело. Белки выглядят совсем не так, как в том видео. Содержимое чашки отправляется в отходы.
— Эй, в чем дело? — спрашивает Кэрриг.
— Испортила завтрак.
Он улыбается.
— Ничего хорошего все равно бы не вышло.
Что выбивается из идеальной картины, это его поддразнивания. Иногда мне слышится в них голос его матери. Но я знаю, что сказала бы Марлена. А у кого по-другому?
Он покусывает губу и гладит мои плечи.
— Ты такая соблазнительная.
— Люблю тебя.
— Знаю. Кстати, мне пришлось одно время принимать амбиен, чтобы уснуть хотя бы часа на три.
— Кэр…
— Дай закончить. Доктор сказал, это волнение, обычное дело у банкиров из-за стресса, положения дел на рынке… В общем, когда требовалось, я просто глотал таблетки. А потом в мою жизнь вошла ты. И вот теперь ты не спишь, потому что влюблена, и я хочу, чтобы ты знала: со мной то же самое. Я сплю по той же самой причине. И мне нравится, что у нас так по-разному. Мне нравится и то, что у нас разное, и то, что одинаковое. Люблю тебя.
Я чувствую его сердце, оно бьется сильнее, настойчивее. Я вижу его отражение в дверце духовки — только тень. Он потеет.
— Чтобы это сделать, полагается опуститься на колено. Но ты знаешь, я всегда буду смотреть на тебя снизу вверх. И всегда так смотрел, снизу вверх. Таких, как ты, нет. Не хочу, чтобы ты сказала мне «да». Хочу, чтобы «да» ты сказала нам обоим.
У меня на пальце кольцо. А я и пропустила, как оно появилось. Колечко — то, что надо. Правильный размер, сидит хорошо, и ощущение приятное, как будто моему пальцу как раз и недоставало чего-то такого. Представляю, как палец крутится, кольцо соскальзывает… и зажмуриваюсь. Надо начинать спать. Спать или писать.
— Ну, — говорит он, как тот парень в рекламе ювелирного магазина, как мужчина, жаждущий преданности, любви, домашнего уюта, мужчина, застигнутый в самый трогательный и уязвимый для его гордости момент, мужчина, нуждающийся в женщине. — Ну… — повторяет он, заметно нервничая. — Тебе нравится?
Вот что такое рак. Это та же дрянь, которую ты видел вчера и сегодня (извини, Ло), это конец приключениям, рекламе в телевизоре, вареная лапша, которой тебя вырвало, и выражение на лице Ло, когда ты спрашиваешь ее в четвертый раз за шесть часов, сколько минут она заваривала чай, десять или пятнадцать (извини, Ло), это мочеприемник, это твоя жена, склонившаяся подтереть рвоту, а потом склонившаяся снова, чтобы проверить, не полон ли мочеприемник (извини, Ло). Рак — это когда знаешь, что получил его, потому что облажался сам. Ты не мальчишка, не какая-то там жертва. Нет. Ты — придурок, который так увлекся сердечными приступами и Бородачом, что упустил шанс задушить рак в зародыше. Я изображал бога. И что? Обделался. Рак мочевого пузыря, четвертая стадия. Чудо, что еще жив.
Назовите так, если хотите. После операции, после химиотерапии моя жизнь в основном проходит здесь, в гостиной (вот же идиотское название), куда теперь приходит только Ло.
— Ты «юрел» принял? — спрашивает она.
— Да, принял, — говорю я, как будто могу искупить вину за все потерянное время, за все ее поездки в аптеку, как будто нам это было нужно — расходы, страдания.
Ло смотрит на мой айпад.
— Заряжен?
— Да.
— Мне посидеть с тобой?
Худший из всех вопросов. Ты опорожнил кишечник? Воду допил? От сухариков не вырвало? Ты почистил катетер? Ни один из этих вопросов не сравнится с тем, который она только что задала. Как будто я — ребенок, за которым нужно присматривать.
— Иди. Я в порядке.
Ло берет сумочку и вешает ее на плечо. Собирается навестить Чаки, но нервничает, роется в сумочке, ищет ключи. Я чувствую, о чем она постоянно думает. Если бы ты пошел вовремя к доктору, собирался бы сейчас со мной. Но я болен, у меня низкий уровень лейкоцитов. Раньше я не хотел ехать к Чаки, теперь не могу. Я думаю, каково ей лежать одной в постели и спрашивать себя, как так вышло, что ее сын живет в специальном учреждении, а муж лежит на диване. И оба упрямцы. Она достает из сумочки ключи.
— Эгги. — Сейчас я не ее муж, я — пациент. — В восемь ты должен принять мультивитамин.
— Хорошо, Ло.
Она целует меня в лоб, и это не потому, что она так хочет, а потому что так нужно.
— Я потом напишу, и если чего-то захочешь…
— Я в порядке, Ло.
— Марко может заглянуть. Его подружка приготовила что-то… не знаю что.
Я киваю.
— Хорошо.
Дети Ло превратили мой рак в свой проект, заполнив наш дом одеялами, кастрюлями, таблетками марихуаны и прочим. Когда Ло называет их
Но я не идеален. А кто идеален? Когда она уезжает и ее машины не видно из окна, я встаю с дивана, беру свою трость — наши дети, моя трость — и поднимаюсь в комнату Чаки, к моим коробкам. Ло думает, что я бываю там нечасто, и беспокоится из-за ступенек. Но ничего другого не остается. Я слишком быстро засыпаю на диване и не могу проводить свои исследования на айпаде, потому что она увидит и запретит. Но сюда она никогда не поднимается.
Отдуваясь, сажусь за стол.
Включаю компьютер. Рак — моя вина, это плохая новость. Но есть и хорошая — возможно, я и не тронулся рассудком. За последний год в Линне, Массачусетс, умерли семь социально опасных наркодилеров. Все они умерли от сердечного приступа, и все не дожили до тридцати. Семь, беспрецедентно много.