Кэролайн Кепнес – Провидение (страница 16)

Но я не могу сделать это, не рискуя убить его.

То, что могу, я делаю каждый вечер в этот час. Я забираю газеты и выхожу на свою смену. Мой любимый район — Хоуп-стрит. Здесь, в старом викторианском особняке, живет девушка. Крейн Запятая Флори. Так пишут в документах: Крейн, Флори. На бампере ее машины наклеены стикеры: ПУСТЬ ПРОВИДЕНС ОСТАЕТСЯ ПАРАНОРМАЛЬНЫМ; ОБНИМАЙТЕСЬ, НЕ РУГАЙТЕСЬ. Выглядит это так, словно через свой маленький красный седан она пытается говорить с миром, надеясь, что кто-то просигналит в ответ.

Раньше я с ней не встречался, но на прошлое Рождество она дала мне пару перчаток, пальцы которых изготовлены из особого материала, позволяющего набирать текст.

Чтобы вы могли оставаться на связи,

Чтобы мы могли держаться вместе.

Карточку я сохранил. Она у меня на холодильнике. Большинство людей ничего мне не дают. Когда идет дождь, я кладу ее газеты в двойной пакет. И использую два проволочных замочка.

После окончания смены я паркуюсь у химического корпуса Университета Брауна. Мини идет по улице со своей термокружкой, и я не вижу, как он входит в здание, но потом он появляется в своем окне на втором этаже, встает к стоячему столу, вытягивает руки над головой и начинает рабочий день, неизменно игнорируя меня. И все же я не оставляю попыток.

Отвечает его ассистентка, Пэтти. Она новенькая, но мы уже достигли некоторого взаимопонимания. Когда я здороваюсь, она картинно вздыхает:

— Питер, вы же знаете, что я вам скажу.

— У меня хорошее предчувствие, Пэтти. И мне нужны лишь две минутки.

Она переводит меня на ожидание и идет к Мини, который только отмахивается от нее.

— У него собрание, — говорит Пэтти и, понизив голос, спрашивает, когда я возвращаюсь из Стокгольма. Я уже забыл, что сказал ей, будто провожу этот семестр за границей. Это мое объяснение, почему я не могу наведаться лично. Солнце припекает, и улица вокруг меня наполняется студентами.

— Пэтти. — Я добавляю просительную нотку. — Я не репортер. Я студент, изучаю психологию. И еще защитник жертв. Мы всего лишь хотим задать ему несколько простых вопросов.

— Знаю. И говорю вам, Мини готов помочь, если вы к нему придете. Публично он о Роджере не говорит, но мы все знаем, как он к нему относится. И я уверена, что он согласится. — Она вздыхает. — Вы ведь понимаете, Питер, такой уж он человек. С ним нужно говорить лицом к лицу.

Возвращаюсь домой и вижу перед дверью пакет. Я спускаюсь к себе по ступенькам и разворачиваю упаковку. В коробке заказ, о котором я забыл. Это бейсболка с вышитой надписью «Я — Провидение». Такая же надпись на надгробии Лавкрафта[34].

Надеваю бейсболку.

Как случается иногда, меня переполняет желание. Выключаю звук и чувствую, как сердце прибавляет ход. Я набираю ее номер. Знаю, что не должен. Знаю, что она переехала и теперь живет в Нью-Йорке. Я мог бы убить ее, если бы подошел, если бы увидел ее или она увидела меня. Я должен держаться от нее подальше, пока не исцелюсь. Я должен держаться подальше от всех. Но иногда нам нужен кто-то. Иногда достаточно позвонить родителям. Я остаюсь с ними лишь на минуту — так тяжело слышать их голоса, — но в последний раз мама сказала: мы сто лет о ней не слышали. Время меняет людей.

Она отвечает.

— Джон, — говорит Хлоя. — Это ты? Пожалуйста, поговори со мной. Можешь не говорить, где ты. Это я. Я одна.

Я пропадаю, остается только оно, мое изуродованное сердце, то, что поддерживает во мне жизнь и что держит в одиночестве. Я будто во сне, в том сне, где ее краска бежит по моим венам, где ее дыхание наполняет мои легкие. Я растворяюсь в ее голосе. Растворяюсь до такой степени, что и сам не сознаю этого, когда включаю звук в телевизоре. Звук всегда громче во время рекламы, особенно вот этой, сопровождаемой надоедливым джинглом рекламы мебельного магазина в центре города: «Алекс мебель» сама придет к вам в дом. Шопинг дело трудное, а «Алекс» поможет в нем.

Он еще не отключился, а я уже ищу в «Гугле» «Алекс мебель». Это сеть магазинов в Род-Айленде. В районе Провиденса их четыре. Теперь я знаю наверняка, что Джон в Провиденсе и не хочет, чтобы я об этом знала. Он и отключился потому, что понял — я могу услышать рекламу.

Сидеть спокойно я уже не могу. Расхаживаю по комнате, растягиваю шторы, выглядываю в окна. Сегодня я ответила после первого звонка.

— Джон. Это ты? Пожалуйста, поговори со мной. Можешь не говорить, где ты. Это я. — Я держала телефон, словно морскую раковину. — Я одна.

Я никогда не отхожу от телефона далеко, жду, что, может быть, в этот раз Джон поговорит со мной, объяснит, почему убежал и куда отправился. Ради него я превратила свою жизнь в открытую книгу. На моем веб-сайте — номер моего телефона и адрес, там же отмечается каждый мой шаг, каждый показ. Трансляция. Я транслирую ему все, что могу; каждая информация — приглашение. Возвращайся домой, Джон. Возвращайся домой. Сейчас я читаю о Провиденсе. В этом городе есть «Тенлис». Сердце отзывается толчком.

Вот почему я так и не обзавелась бойфрендом — из-за этих ночных раздумий, поисков. У меня бывают недолгие романы, флирт, но связать себя отношениями с другим парнем я так и не смогла. Они чувствуют, что я не с ними, и никогда не проявляют желания остаться на ночь. Целуя на прощание, я всегда жалобно объясняю, что вышла замуж за искусство. Из тех, кто ушел, никто не возвращается. Меня это устраивает. Они знают, что не получат того, чего хотят.

Я вся в этом процессе — поиск, ожидание.

На первом курсе моя соседка по комнате считала, что я рехнулась. Так и говорила мне в лицо: ты себе мозги поджаришь, если будешь держать телефон на подушке. Когда предупреждение не сработало, она стала присылать статьи и заметки, рассказывающие о том, как из-за зарядников случаются пожары в домах. Следующий год я прожила одна.

А потом, на последнем курсе, мне позвонил репортер из «Нью-Йоркер», работавший над темой о похищенных детях — где они сейчас. Я сказала ему, что не знаю, где Джон. Они хотели поставить на обложку одну из моих картин. Я разрешила. И вот тогда моя жизнь повернулась и стала такой, какая она сейчас.

Я — художница. На самом деле. Я не борющаяся за существование творческая личность и не помощница юриста, берущая уроки скульптуры в свободное время. Деньги я зарабатываю, занимаясь любимым делом, и это восхитительно и отвратительно — всегда ждать стука в дверь: «Извините, ошиблись, это не ваша жизнь». Там, где сейчас, я оказалась из-за него. Из-за того, что скучала по нему. Скучала по нему и писала его, и очень даже возможно, что ничего бы у меня не сложилось без моей — нашей — истории, которую я рассказала многим-многим репортерам.

Можно было бы позвонить его матери и рассказать ей об «Алекс мебель», но она на дух меня не переносит. Как только не называла — и вампиршей, и паразитом, и халтурщицей-эксплуататоршей. Ты нажилась на трагедии моего сына. Горят щеки. Колотится сердце. Сколько воспоминаний. Как я старалась помочь. Как расклеивала листки по всему городу и обращалась за помощью онлайн. Как писала его. Я до сих пор это делаю на его день рождения. После исчезновения Джона я каждый год посылала портрет его родителям. Даже взяла урок у полицейского художника, чтобы лучше представлять, как человек меняется со временем — нос, глаза, кожа. В прошлом году, когда я поместила платное объявление в «Глоуб», она фыркнула: «Ну, у тебя должно быть все хорошо с твоим рисованием, если разбрасываешься деньгами». Было неприятно и обидно. И она не единственная, кто выступает с такими обвинениями, но я всегда ей не нравилась, и я знаю, что в этих заявлениях мало правды. Несколько лет я колебалась, тревожилась — неужели что-то в моей жизни изначально порочно? — но потом поняла, что это касается всех и каждого.

Есть еще отец Джона. Я могла бы позвонить ему, но знаю, что это пустая трата времени. Он так и не оправился после первого исчезновения сына. Думая о нем, вспоминаю, как он, пьяный, пел в лесу свои старые песни, готовя себя к тому, что никогда больше не увидит Джона, и поверить в это было легче, чем надеяться на его возвращение. Я могла бы позвонить своей помощнице, Александре, которой плачу за то, что она постоянно бурчит у меня за спиной: «Хлоя, не читай комментарии. Хлоя, положи телефон. Хлоя, тебе нужно прогуляться». Она классная. Спокойная как рыба. И у нее вечно холодные руки. Абсолютно уравновешенная. Позвонить ей прямо сейчас я не могу, не хочу будить. А еще не хочу, чтобы рациональная, рассудительная девушка говорила мне, что кто-то, вероятно, ошибся номером.

Это был Джон. Я знаю.

Ложусь на кровать. Провиденс. Иногда я думаю, что сама во всем виновата. Слишком много говорю, когда он звонит. И столько чувств сразу. Меня как будто затягивает под воду, и я съеживаюсь, когда слышу себя, произносящую его имя, и мой голос сворачивается, как молоко в холодильнике. Он исчез, когда мы были детьми, но теперь все не так. На этот раз Джон ушел сам. Пропавшая — я. День и ночь я тоскую по нему. Он во мне, в моих снах, в моем незаконченном чувстве. Но теперь у меня есть ключ. «Алекс мебель» сама придет к вам в дом. Шопинг дело трудное, а «Алекс» поможет в нем.

Наливаю текилы. В блокноте делаю пометку о его звонке.