Кэролайн Кепнес – Новая Ты (страница 68)
Она не отвечает, ее душат слезы. Убью этого урода!
Поднимаю телефон. И пытаюсь ее обнять. Лав дрожит, бьется в конвульсиях. Ребенку это на пользу не пойдет.
– Дотти? Ты здесь? – кричу я в трубку.
– Мой мальчик… – рыдает она. – Мой мальчик мертв.
Меня отпускает.
– Форти мертв?
Лав вскрикивает; я говорю Дотти, что мне нужно идти. Обнимаю Лав и прижимаю к себе. Хочу ее утешить, но не могу. Форти мертв.
Ура! ☺
53
Форти Квинн не обожрался ксанаксом или кесадильями. Не заболел раком. Не захлебнулся соленой водой Тихого океана или хлорированной водой гостиничного бассейна. Его сбила машина, когда он переходил дорогу в Беверли-Хиллз. Девица за рулем «Хонды Сивик», Джулия Сантос, не была под алкоголем или наркотиками (Бог не настолько банален), она только что переехала в Лос-Анджелес и, по ее словам, просто растерялась. Парень, который ехал за ней, все время бибикал, а ее соседка по комнате сказала, что здесь все поворачивают налево, когда загорается красный, – «иначе весь город встанет».
Форти был трезв. Ни в крови, ни в карманах наркотиков не обнаружили. Он шел в ресторан есть солонину с жареной картошкой. Официант сказал, что Форти уже много лет к ним ходит – вернее, ходил, – всегда был один и всегда заказывал одно и то же. Никто в семье про это не знал.
Джулия Сантос (судя по виду, настоящая тихоня – всю жизнь будет страдать из-за этой аварии) заявила, что ехала смотреть отель, где снимали «Красотку», и разрыдалась. Я еле сдержался, чтобы не пошутить про Форти и проституток. Спасибо тебе, Джулия Робертс.
Запись с камеры наблюдения показала, что Форти переходил на красный. Сдерживая дрожь, Лав говорит, что у брата было восемь штрафов за нарушение правил перехода улицы. Форти не любил ждать. Хотел все и сразу: карьеру, «Оскар», обед.
Джулии Сантос будет предъявлено обвинение. Она уже уведомила полицию, что возвращается в Бостон и в жизни больше не сядет за руль.
Никто не может поверить в случившееся. Тем более я. Джулия Сантос не идет у меня из головы, я даже в «Фейсбуке» и «Твиттере» ее нашел. Я молиться на нее готов (все-таки у Бога есть чувство юмора: ее второе имя – Ангелина).
Теперь я свободен.
Стою перед зеркалом в роскошном зале, и двое портных подгоняют мне по фигуре костюм, потому что похороны – это почти как «Оскар».
Лав сидит в кресле. Она больше не плачет.
– Будет ужасно, если я скажу, что ты выглядишь секси?
– Нет, – отвечаю я, – ты можешь говорить все что угодно.
Она кивает. Я прошу портных оставить нас наедине и подхожу к ней. Вокруг зеркала, и везде мы. Только мы. Третий двойняшка исчез.
– Люблю тебя.
– И я тебя, – откликается Лав. – Обещаю, я скоро приду в себя.
– Не торопись.
– Какое странное чувство, когда больше не о ком беспокоиться…
– Знаю.
– Будто дыра в жизни. Я ведь все время, постоянно за него волновалась, и даже не столько из-за наркотиков, сколько вообще. Мы ведь двойняшки.
Говорю, что буду рядом, что не тороплю, что люблю. Она всхлипывает, перестает теребить салфетку и смотрит на меня:
– Что бы я без тебя делала?
– Бессмысленный вопрос. Мы всегда будем вместе.
Лав кидается мне на грудь и ревет; одна из булавок впивается мне в спину. Я прячу боль, смакую ее. Он мертв. Спасибо, ангельская Джулия Сантос. Наконец-то там наверху услышали мои молитвы и хоть немного помогли. Я крепко обнимаю свою Любовь и искренне благодарю судьбу. Возвращаются портные.
Костюм пришлют через пару дней. Майло слишком расстроен, чтобы писать надгробную речь, Рей никак не оправится от шока. К счастью, у них есть я. И я всех спасу. Я не стану строчить банальщину про чувство юмора покойника и его большое (жирное) сердце. Ну уж нет! Я забацаю такую речь, что все рты пооткрывают; получится не хуже, чем «Третий двойняшка» или новый сценарий про похищение, который я по-семейному вызовусь закончить, раз уж «автор» отошел в мир иной, не успев завершить работу.
К «Розовому дворцу» мы подъезжаем на лимузине и поднимаемся по ступеням, устланным роскошным ковром. Лав говорит, что в детстве это был ее любимый отель, и вечеринка в честь их с Форти шестнадцатилетия проходила именно здесь. Она снова плачет. Обнимаю ее покрепче.
– Я тут никогда не был.
– Мы давно перестали сюда ездить, даже не знаю почему, а в детстве практически жили тут. До сих пор помню их автомат с газировкой, и чизбургеры, и как мы играли в прятки в саду…
– Ты само очарование, – говорю я, и это чистая правда.
Поначалу, когда мы только начали встречаться, я тушевался, потому что думал, будто вся эта чушь вроде персональных бассейнов и теннисных кортов имеет значение. Теперь-то я понял, что совершенно не важно, в каком антураже прошло твое детство; главное – что оно прошло. И чем ближе подступает момент рождения нашего ребенка, тем меньше злости остается у меня к моим родителям. Я больше не обижаюсь на мать за то, что она оставляла меня в супермаркете, ведь даже там я сумел найти тепло и заботу. А бедный Форти – нет, несмотря на все великолепие этого розового тропического рая.
Со временем внешняя шелуха облетает и в памяти остается только самое важное – человеческие отношения.
Мы старательно делаем вид, что Форти был отличным парнем. Лав вспоминает сериал «Беверли-Хиллз, 90210», близнецов Брендона и Бренду Уолш и говорит, что тогда все называли ее брата «анти-Брендон».
На похороны съехался весь цвет Голливуда: агенты, директора студий, продюсеры, Хоакин Феникс. Лав не отходит от меня ни на шаг. Я фактически представляю всю семью Квиннов и буду читать надгробную речь по случаю безвременной кончины ее славного отпрыска, который был мне как брат. Свет в зале гаснет, раздаются первые аккорды композиции «The Big Top» Майкла Пенна, звучавшей в финале фильма «Ночи в стиле буги», и на огромном экране появляются фотографии трезвого Форти и видео пьяного Форти: вот он рассекает океанскую гладь на водных лыжах и снежные просторы на горных лыжах, вот он смеется, детство, взрослые годы, снова детство.
Вся жизнь.
Я плачу. Слезы очень кстати, и я их не сдерживаю. Эта музыка всегда меня трогала: цирковая барабанная дробь, аплодисменты, обреченность, смутная грусть и неуловимость конца. Теперь она всегда будет ассоциироваться у меня с его смертью. Жаль… Или не будет, все-таки похороны – не свадьба, их никто не старается запомнить и не обсуждает потом за семейным обедом в мельчайших подробностях. Оркестр замолкает, и мелодия растворяется в тишине. Загорается свет. Мой выход! Лав целует меня. Я всхожу на трибуну.
– Предлагаю начать с минуты молчания.
Отличный ход! Я склоняю голову, и вслед за мной опускают взгляды все присутствующие. Никогда раньше не понимал, почему люди отваливают такие деньги за костюмы «Армани», а теперь вижу, что оно того стоит. И вот я стою в приятном предвкушении и в легком трепете, стараюсь не пялиться на Риз Уизерспун и еще раз пробегаю свою речь. Что ж, пора! Я беру микрофон.
– Здравствуйте. Меня зовут Джо Голдберг. Сегодня мне выпала честь представлять семью Квиннов, фактически ставшую для меня родной.
Подготовился я отлично. Форти Квинн был бы доволен. Первый вариант речи я набросал, еще когда вернулся из пустыни. Потом, конечно, пришлось его немного перелицевать, но окончательный вариант меня порадовал. Думаю, я мог бы неплохо этим зарабатывать. И надо-то всего – похвалить способности покойника и упомянуть его неоценимый вклад в жизнь общества.
Со слезой в голосе я говорю, что с первой нашей встречи Форти звал меня «старина» – знак симпатии и высокого доверия. Аудитории нравятся такие мелочи. Слушают меня внимательно. И я не упускаю возможности просветить их: рассказываю об одной из самых своих любимых книг. Уверен, очень немногие из присутствующих ее читали: местные предпочитают науке вымысел. Но сейчас, на похоронах Форти Квинна, самое время поговорить о таких вещах.
– Эта книга – «Господство жизни» Рональда Дворкина. Любой из здесь присутствующих может встать и рассказать об очаровательном остроумии усопшего, о его могучем интеллекте, невиданной щедрости, юношеском бахвальстве, клетчатых шортах, сумасбродной тяге к приключениям, глубоких познаниях в кинематографе и высокой самоотверженности. Мы все видели его искреннюю улыбку, его бесшабашную радость, – говорю я и показываю на экран, где только что перед нашими глазами пронеслась его жизнь. – Но было в нем еще кое-что, чего не разглядишь на фотографиях, поэтому я и завел разговор о книге Дворкина. – Замолкаю и выдерживаю театральную паузу. – В ней ставится важный философский вопрос, с которым все мы – каждый из нас – сталкиваемся изо дня в день. Вопрос выбора. Представьте, целый автобус людей – взрослых, состоявшихся людей с семьями, кредитами и детьми. И коляска на дороге. Если автобус свернет, он сорвется в пропасть и все пассажиры погибнут. Если продолжит движение, умрет младенец.
Эми Адамс склоняет голову. Хоакин не сводит с меня глаз.
– Рональд Дворкин говорит, что в жизни нет и не может быть универсальных решений. Так и в этой ситуации неизвестно, на какой чаше весов более ценная жизнь: та, которая уже состоялась, или та, которая только началась, – ведь младенец может вырасти и найти лекарство от рака или получить «Оскар».
Я чувствую аудиторию, вижу, что зацепил ее. Они перешептываются, гадают, кто я такой.