Кэролайн Кепнес – Новая Ты (страница 22)

– Да, – снова повторяю я, не в силах жить с тем, что девушка, интересующаяся «щенками и ботинками», говорит со мной о Майкле Каннингеме.

– Вот. Думаю, Трей поступил так же. Не хотел нагружать меня, мою семью своими проблемами. Знаешь, мои родители всегда такие, на позитиве. Но жизнь… – Она качает головой. – Может, музыку поставить?

Я перехватываю ее руку.

– Не надо. А у брата есть жена?

– Ха! Это наша семейная шутка. Я до тридцати успела дважды выскочить замуж, а он даже встречаться ни с кем не хочет. А еще говорят, что дети копируют родительскую ролевую модель… Как бы не так!

По ее словам, пример с Рея и Дотти взять невозможно. Лав вообще не понимает, зачем они завели детей, им и друг друга вполне хватает для счастья.

– Знаешь, бывают такие мамочки, которые после рождения детей забивают на мужа. Так вот, это не наш случай. Не то чтобы мать нас не любила, нет, но отца она любит гораздо больше. А твои родители живут вместе? Ты сказал, они ругались. У многих просто такой стиль общения.

Ну да, стиль… Ох уж мне эти богатые наследницы.

– Нет. Мать ушла от нас. Такая вот ролевая модель.

Ей тридцать пять, а значит, она будет самой взрослой моей женщиной. Скорей бы уже!.. Лав никогда не забывает включать поворотник. И еще она очень добра. Говорит, что тоже в какой-то мере из Нью-Йорка.

– У нас есть там бизнес. Только надолго меня не хватает – пару месяцев, и хочется бежать. Наверное, я очень чувствительная.

В смысле?

Она говорит, что привыкла к Лос-Анджелесу. Выросла в Малибу на берегу океана, училась дома, ездила в биологические экспедиции на Галапагосские острова, проходила курсы в закрытых частных школах. Мечтала стать адвокатом.

– Отец до сих пор жалуется: мол, двое детей, а бизнес передать некому. Один хочет снимать кино, другая – защищать негодяев.

– Прямо так и говорит?

Она шлепает меня по коленке:

– Сам увидишь.

Лав не верит в плохих людей или в хороших людей – она просто верит в людей. Когда грянуло одиннадцатое сентября, она училась на первом курсе юридического факультета в Нью-Йорке.

– И, честно говоря, мне ужасно не нравилось. Друзей не было. Я сидела у себя в комнате, смотрела «Блондинку в законе» и мечтала, чтобы жизнь хоть немного напоминала эту комедию, пусть в самой грустной ее части, когда Элли Вудс только начинает учиться и ее все ненавидят. Я чувствовала себя абсолютно несчастной.

– Не рановато ли для университета? – интересуюсь я. Она на пять лет старше меня, не говоря уж про Бек и Эми, но все равно не сходится.

– Я училась по индивидуальной программе, к тому же отец… – Лав не договаривает. Думаю, это не единственная ее история, в которой пробелы заполняются деньгами. – Накануне я полночи сидела в дешевом баре и жаловалась друзьям, что мне нужен знак.

– Знак?

– Ну да, знак, что стоит бросить юридический, – объясняет Лав и сигналит какому-то дорожному нахалу, пытающемуся ее подрезать. – Мы болтались по городу, а потом началось: башни, паника, страх… И друзья такие, мол, вот же он – твой знак.

– Ого! – Больше я ничего не говорю и стараюсь ее не судить; вместо этого думаю об ее сосках.

– Ну же, удивись, возмутись, приди в ужас, – требует она, читая мои мысли. – Мне самой противно сейчас такое говорить. Глупая, эгоистичная, солипсистская идея!

– Жесть!

Бек лазила в словарь, чтобы узнать значения слова «солипсический», а у Эми и словаря-то не было.

– В юности, когда мозгов не хватает, цепляешься за любую чушь. Читаешь гороскопы. Или загадываешь: «Если бармен положит мне в коктейль две вишенки вместо одной, значит, нужно идти в другой бар». Всякое такое.

– Ясно.

Она спрашивает, где я был одиннадцатого сентября. Мы торчим в пробке на бульваре Сансет, вернее, в той его уродливой части, где сплошные магазины. Я говорю правду: провинился на работе, мистер Муни запер меня в подвале. Я все пропустил, а когда вышел, дым уже рассеялся.

– Ого! – Лав хлопает ладонью по рулю и заявляет, что любит чудаков. Любит стариков. Любит хорошие истории. Говорит, что из наших эпизодов может получиться интересное кино. Ей нравится образ человека, выпавшего из жизни и вернувшегося в изменившийся мир.

– Сколько тебе было лет?

– Шестнадцать, – отвечаю я чересчур поспешно.

Лав хохочет, а мне хочется стянуть с нее трусы.

– Джо, – говорит она, – мне насрать на возраст. И я ничего не имею против, если ты будешь младше.

Ей звонит мать. Они болтают о теннисных мячах и частных самолетах. И по ее интонации, по тому, как Лав говорит матери, что едет не одна, я понимаю: у нас есть будущее.

Она нажимает «отбой» и сворачивает на парковку торгового центра.

– Не подумай, что я избалованная принцесса. Просто ужасно устала от пробки, хочу пить и купила бы здесь все.

А я и не думаю, и платить за мои шмотки не позволю.

– Готов? – спрашивает она.

– Почти готов.

Я выхожу из примерочной и вижу, что она тоже в новом платье. В крохотном белом платье с огромными разрезами по бокам.

– Ого! Отлично сидит, – хвалит Лав. – Даже не верится, что из «Гэп».

А мне не верится, что она собирается на ужин к родителям в ночной рубашке. Но я молчу и лишь отрываю бирку, как она велела.

Моя мать всегда говорила, что «у богатых свои причуды».

18

Я живу здесь и сейчас – за этим столом, с этой семьей. С моей семьей. Я чувствую, что стал ее частью – новообретенным сыном Рея и Дотти. Тех самых, которые каждый день посылали мне свою любовь. С ними легко говорить, приятно обниматься. Они – счастливые открытые люди. Мы болтаем о новостях, и они не понимают шумихи вокруг Хендерсона.

– Я старомоден, – заявляет отец Лав. – Мне подавай Джонни Карсона и Джея Лено, или Джимми Фэллона на худой конец, тот хоть одевается прилично. Только не этого сопляка на кушетке.

– Папа, зачем ты так? – одергивает его Лав.

– Нет, – вмешиваюсь я, – все верно. Хендерсон отравлял нас своим нарциссизмом. Задавать вопросы – это достойное, благородное дело. Это проявление искренности. Любознательности. Жажды познания. Раньше люди умели слушать, а Хендерсон навязывал идею, что можно всегда оставаться в центре внимания. Но если каждый будет лезть на сцену, зрителей не останется!

Все взгляды прикованы ко мне, и это уже не первый раз за вечер: не меньший фурор произвели мои высказывания о кейле и о сомнительной пользе органических овощей.

– Ты – глоток свежего воздуха, Джо, – хвалит Рей.

Дотти сияет.

– Такой умный.

Лав гладит мое бедро. Она не соврала: Рей и Дотти действительно выглядят влюбленными. Друг в друга. И в меня. Рей интересуется, люблю ли я яхты и пляжи Кабо-Сан-Лукаса. Он совсем недавно приобрел новенькую моторку «Донци» и горит от нетерпения опробовать ее в деле.

– Я назвал ее «Ла Гросерия». Соседи уверены, что я свихнулся, а мне нравится. На итальянском все звучит красиво.

Гуглю, сколько стоит такая модель. Полмиллиона!

Рей и Дотти потчуют меня как дорогого гостя.

– Первый раз в «Шато Мармон» надо отметить! – настаивает Рей. – Здесь вершатся судьбы. Это семейная традиция. И раз уж ты с нами, значит, тоже член семьи. Понимаешь?

Лав подсмеивается над ним, но он прав. «Шато Мармон» – это страна, которая своих не выдает. Это зона абсолютной безопасности. Это рай, где все обо мне заботятся. Удобный ли у меня стул? Не подлить ли вина? Не дует ли? Не жарко ли? Не холодно ли? Не принести ли обогреватель? Положить ли моллюсков? Никогда еще за мной так не ухаживали.

Лав шепчет:

– Мои родители вполне ничего, правда?

А я проникаюсь уважением к амбициям: они отнюдь не бесполезны, раз открывают дверь в такую жизнь.

В зал влетает Форти и стискивает меня в объятиях, как лучшего друга. Рей его подкалывает:

– Как же так: девочек смотрел ты, а кавалера себе отхватила сестра?