Кэролайн Черри – Камень Грёз (страница 50)

Он скакал верхом и снова был мальчишкой, и рядом ехал Донкад: они мчались по вереску и вскарабкивались на древние камни, оставив своих пони пастись внизу.

«Это проклятое место, – говорил Донкад. Он станет высоким, худым и темноволосым, ибо родился от первой жены отца; в детстве же он был долговязым, и волосы всегда падали ему на глаза. – Не побоишься?»

И конечно же, Киран не побоялся. В те дни он не знал страха. Они стояли над миром, как короли, он и его брат, плечом к плечу, и смотрели с вершины на близлежащие горы.

И потом, в Дун-на-Хейвине, они стояли, глядя друг другу в глаза, среди груды убитых.

«Берегись», – сказал ему брат. И мотыльки сгорали в факелах, освещавших палатку короля, и погибшие воины громоздились друг на друге.

«Киран, берегись».

И туман опустился на знакомый пейзаж; но Кер Донн стоял, как всегда, на вершине холма, окруженный холмами, ибо его достоянием были овцы, и отары продолжали пастись вокруг; но теперь земля засохла и потемнела, как зимой, и из голых холмов проступили обнаженные кости древних резных камней.

Раньше так не было. В смятении Киран вошел в замок и с ослепительной стремительностью сна оказался в верхнем зале, где стояли знакомые кресла, и брат спал перед очагом точно так же, как он спал на глазах у Кирана перед сотней костров – откинув голову, так что огонь светил ему в лицо.

«Проснись», – сказал он Донкаду.

И он ощутил угрозу, какую встречал лишь в самых темных углах Элда и в древних камнях.

И они снова мальчиками стояли на холме, и что-то зашевелилось под их ногами, возмущенное их смехом и юностью.

Оно вползло и свернулось в темных закоулках замка, и никого не стало. Слуги забыли о преданности. И лишь брат его в одиночестве спал, а опасность все нарастала – Киран видел, как тень подбирается ближе.

«Донкад, проснись».

Но проснулся он сам, чуть не упав со скамьи, он едва удержался за нее руками.

Кто-то поднимался по внешней лестнице. На мгновение Кирану показалось, что он и вправду в Донне, и сердце его болезненно забилось. Он замер, и звук шагов начал удаляться, растворившись в шуме кухни.

Он сел и закрыл лицо руками, а потом завел их за голову.

Снова послышались шаги, и дверь распахнулась. И на пороге появился человек, облаченный в блестящее железо.

– Господин? Господин Киран, это ты?

– Ризи. Слава богам. – В первое мгновение Киран испугался нападения и только потом понял, что он в своем замке, а это всего лишь Ризи, чья сухопарая фигура и темные волосы странно переплелись с образом брата из его сна.

Киран встал.

– Неужто человек не может побыть один?

– Господин Киран, весь замок сбился с ног в поисках тебя. Можно я… скажу Барку, что ты здесь?

Киран горько рассмеялся, выслушав Ризи.

– И Бранвин тоже ищет меня?

– Она и приказала: одни думали, что ты там, другие – здесь, а потом посланные на поиски вернулись, так и не найдя тебя… господин Киран, все ли с тобой хорошо?

– Не говори ей, где я спал, – попросил Киран. – Я глаз не сомкнул прошлой ночью. – Он подошел к двери, закрыл ее, и они очутились в непроглядной тьме, если не считать узкого луча света, лившегося сверху через щель окна. – Она не очень тревожилась?

– Нет, только она считала, что ты уехал на охоту, и жалела, что ты так поступил.

– Значит ты был на охоте?

– Нет. Только Роан.

– И удачно?

– До тех пор пока они не вернулись и их не засыпали вопросами. Господин, ты мог лечь в мою постель.

Киран ничего не ответил, но вышел из каморки, отдавшись на милость солнечного света. Он протер глаза и двинулся через двор, стараясь не глядеть на людей, которые с суровым видом глазели на него и Ризи, понимая, что он нашелся. Посредине двора их встретил Барк.

– Не было причин для тревоги, – промолвил Киран и добавил, заметив Бранвин, стоявшую на стене: – Вы теперь все мои стражи?

Это прозвучало незаслуженно резко. Он поднялся на стену и протянул руку Бранвин, уже устыдившись своих слов и не зная, как их исправить.

– Я был в кладовой и заснул, – сказал он ей, решив, что лучше всего говорить правду, и пожалев о своей откровенности с Ризи.

– Вот как, – выдохнула она так спокойно, словно это было в порядке вещей, и перехватила его руку, положив свою поверх.

Но люди разносили вести, или Бранвин умела читать в его сердце лучше, чем он думал, ибо вечером у кровати Кирана ждала чаша с поссетом.

– Ты должен выпить это, – сказала Бранвин. – Это поможет тебе уснуть.

Он не хотел. И он почувствовал себя покинутым, поскольку мог полагаться только на себя. Шальная мысль пришла ему в голову.

– Если ты снимешь с меня камень, если ты решишься на это, ты причинишь мне вред, – промолвил Киран.

– Я не верю этому.

И тогда на него навалилась такая усталость, что слезы выступили у него на глазах.

– Но ты не должна делать этого, Бранвин. Дай мне чашу.

Она протянула ее, и Киран выпил то, что было в ней: жена подсластила напиток медом. Затем он лег, и она задула свет и устроилась рядом с ним, долго прислушиваясь к его дыханию.

– Ты спишь? – чуть слышно прошептала Бранвин. Похоже он спал, и камень оказался бессильным противостоять чаше, поднесенной ею.

Но долго она еще лежала без сна, как и в предыдущую ночь, делая вид, что спит, и обида грызла ее, что Киран предугадал ее намерения и обезоружил Бранвин своими словами и тем, как он верил ей.

Так с ним было всегда: как ни прост он был, он знал ее сердце.

Эльфийское солнце должно было вот-вот взойти, но сумрак еще держался, ибо здесь не было звезд, и пейзаж, в котором то виднелись, то исчезали неверные силуэты деревьев, было все труднее и труднее вспомнить. Словно сама земля не могла отличить истинное от ложного и сейчас от тогда. Ветер, волновавший траву, приносил шипящий сухой шелест, а склоны холмов были покрыты пылью с редкими заплатами камней.

Здесь было зло, оно пряталось где-то в холмах. Арафель устало искала его – ей приходилось быть более осторожной, чем хотелось бы, несмотря на то что это тоже была ее земля.

Там были люди. Она видела дома, но они ни в какое сравнение не шли с Кер Веллом – грубо отесанные лачуги на каменистых высотах, неухоженные, а многие и необитаемые, словно сами люди испытывали к ним отвращение. Время от времени она встречала овец и собак, но они мало интересовали ее.

У самой кромки тьмы ей встретился ручей, но Финела, фыркнув, отвернулась от него и топнула ногой, и этот удар пророкотал громом в ночи, отозвавшись эхом среди холмов. Что-то всплеснуло и поплыло прочь.

– Фиатас, – промолвила Арафель и услышала, что звуки замерли. – Я не в ссоре с тобой, фиатас, – прошептала она в пустоту. – Где твои братья?

– Дина Ши, – донеслось бульканье из черной воды, – они уплыли туда, сквозь паутину вод. Отпусти нас. Мы не приносим вреда.

– Твое имя – Ненависть.

Послышался легкий смех.

– Так и вас люди называют народом мира, но это имя не имеет власти над вами. Ненависть мы и Зло для людей, но этим именем не свяжешь нас.

– Выходи. Я знаю твое имя. Сказать его ветру и воде, и всем, кто услышит?

В зеленых ветвях над водой послышались шуршание и тяжелое, громкое дыхание. Черная лошадь возникла перед ними, и Финела прижала уши и оскалилась, осев на задние ноги.

– Нет, – приказала Арафель. – Я хочу видеть тебя в человеческом обличье, пука.

Лошадь растаяла, и на ее месте возник темноволосый юноша, облаченный в тень. Лицо его было угрюмо, и он обнимал себя руками, словно замерз.

– Дина Ши явилась называть имена, – промолвил он. – Но верни мне назад мою реку, Дина Ши. – Тяжелая нижняя челюсть придавала ему еще более хмурый вид; густые черные волосы ниспадали ему на плечи, закрывая почти все лицо, кроме глаз, горевших, словно уголья, из тьмы. – Ветер холодный.

– Вода еще холоднее, пука. Я честно спрашиваю: что бродит здесь в округе и как ему имя?

– Знай я, я бы сам связал его именем, – промолвил пука и передернулся от переполнявшей его гордости. – А оно знает мое, Дина Ши. О, отпусти меня. Всходит солнце, а я не люблю дневного света.

– Из какого оно рода, пука?

– Из твоего, – ответил пука и снова вздрогнул. – А теперь отпусти меня.