Кэрол Лоуренс – Сумерки Эдинбурга (страница 11)

Разбудил его оглушительный гром, от которого все тело напряженно сжалось. Иэн добрался до кухни и налил чашку чая. Потом уселся в гостиной перед холодным камином, наслаждаясь теплом чашки и слушая рев бушевавшей за окном грозы. Когда небо пронзили росчерки очередной молнии, руки Иэна сами потянулись за бумагой и карандашом. Все еще дрейфуя между сном и явью, он вывел на листке бумаги несколько стихотворных строк:

Вдоль по улице Кэнонгейт Шорох древних шагов раздается на улицах града, И страданье сокрыто в узорах его мостовых, И точатся из стен крепостных вопли жертв в муках ада, Накрывают, как дождь, горожан, сладко спящих в кроватях своих. Безучастных и знать кроме сна ничего не хотящих.

Иэн писал, и его прерывистое дыхание успокаивалось — так случалось всегда, когда он предавал бумаге самые темные из гнетущих его мыслей и образов. А потом снова замер с чашкой в руках. Когда гром и молнии начали затихать, уступая место размеренному стуку дождя по крышам, Иэн вернулся в постель и почти сразу заснул под этот ритмичный перестук. И сны ему в эту ночь не снились.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Бобби Тирни жаждал драки. Выбравшись в зимние сумерки из своей крохотной квартирки на Лондон-роуд, он глубоко вдохнул весь букет уличных миазмов и развязно зашагал по улице, чувствуя, как в висках бухает неуемное желание с кем-нибудь сцепиться. В свои двадцать три Бобби был полноправным членом многочисленной касты недоедающей, недополучающей и притом тяжко трудящейся бедноты, и этим зловонным вечером очередной пятницы в его ограниченном умишке пульсировало единственное желание — хорошенько кого-нибудь исколотить. Все равно кого — у Бобби не было личных врагов, одна только всепоглощающая злоба. Тело его бурлило неудержимой энергией молодости, поставленной в самые неблагоприятные обстоятельства: у Бобби не было места, куда он мог бы пойти, и денег, которые он мог бы потратить, а самое главное — человека, способного обуздать его дикие порывы. Единственным развлечением для Бобби были его крепкие кулаки, и он выбирался из своего жилища по вечерам в поисках неприятностей. Долго искать не приходилось — этого добра на улицах Эдинбурга всегда хватало с избытком.

Роберт Джеймс Тирни был ирландцем, одной из капель того колоссального потока отчаявшихся беженцев, что покинули Изумрудный остров во время страшного Картофельного голода 1840-х и были готовы селиться абсолютно всюду. В самой Ирландии эту беду называли просто Великий голод, и те несчастные, кто не смог позволить себе перебраться через Атлантику на американский берег, направили носы своих утлых лодчонок в сторону соседней Шотландии, — но, как оказалось, лишь для того, чтобы узнать, что и здесь дела обстоят не лучше из-за все той же поразившей урожаи заразы. Местные с враждой и страхом смотрели на орды непрошеных гостей из Ирландии, опасаясь лишиться из-за них своего привычного куска хлеба.

Бобби смертельно надоели как высокомерная презрительность эдинбуржцев, так и мерзость жизни в Маленькой Ирландии — веренице ветхих лачуг вдоль улицы Каугейт. От доброй драки, думал он, и воздух станет чище, и на душе — легче. Бобби быстро шагал через Старый город к пабу «Заяц и гончая», где потолки были низкими, посетители — шумными, а пиво лилось рекой. Там ему наверняка попадутся родственные души — такие же обозлившиеся и жаждущие драки.

Бобби распахнул дверь, и его оглушил нестройный хор звуков — гомон распаленных выпивкой людей, хохот и звон кружек. Голоса были громкими, хриплыми и почти исключительно мужскими, а кружки — толстыми и грубыми, дабы уцелеть от ежевечерних попоек. Бобби покрутил головой в поисках своего приятеля Микки — дублинца, отчаянного сквернослова и редкого умельца оглушать противников молниеносным ударом крепкой башки. Наконец углядев его, Бобби стал грубо проталкиваться через плотно спрессованную толпу. Здешний воздух был смесью сигаретного дыма и вони скисшего пива — глаза вдыхающего этот пьянящий аромат Бобби пылали возбуждением.

Внезапно его нога с размаху опустилась на чужую, но прежде еще, чем Бобби успел посмотреть, в чей адрес придется буркнуть извинения, на его плечо тяжело опустилась рука. Бобби повернулся и напоролся на взгляд ледяных глаз, подобных которым видеть ему еще не приходилось. Злоба была делом понятным — в его собственном нутре плескалась неутолимая ярость, порождение жестокой несправедливости, — но в этих глазах была не злоба, они показались Бобби двумя осколками чистейшего голубого льда, парой скованных морозом маленьких озер. Бобби еще не успел издать и звука, когда человек наклонился к нему и прошептал в самое ухо:

— Выходи, я буду на задках.

Несмотря на стоявший в кабаке гвалт, Бобби услышал ни слова совершенно отчетливо. В повелительном тоне незнакомца сквозило что-то такое, от чего стыла кровь. Непохоже было, чтобы тот сердился, но этот тон… Бобби не мог сообразить, хочет ли случайный встречный драки или вызывает его на улицу для чего-то другого. Впрочем, сам-то он в любом случае был готов подраться — пусть даже и не успел еще хлебнуть ни капли. Так даже лучше, подумалось Бобби, — на трезвую голову реакция будет острей, чем у противника, который, видать, уже успел поднабраться. Бобби помахал Микки, тот успел заметить Бобби и теперь энергично подзывал друга. Не обращая внимания на его озадаченную физиономию, Бобби развернулся и стал пробираться к черному ходу.

Здание паба было отделено от окружающих строений небольшим проулком — одним из бессчетного множества эдинбургских виндов и клоузов. Улочку, по которой могла проехать повозка, эдинбургцы издавна нарекли «винд», а более узкий проход — «клоуз». Судя по расстоянию между стенами, которых почти касались широкие плечи Бобби, черный ход «Зайца и гончей» выходил в самый настоящий клоуз. Толстые каменные стены поглощали большую часть заполнявшего паб шума, и на вышедшего в узкий каменный проход Бобби сразу навалилась необычайная тишина. Дождь стих, только одинокие капли падали с края карниза в заполненную водой бочку. Их звук был гипнотизирующе монотонным — плик-плак, плик-плак — и вместе с тем отчего-то зловещим. Где-то завыла собака. Мышцы живота Бобби напряглись, горло перехватило, и мозг воспринял это как предупреждение.

Бобби подумал — а не вернуться ли? Он вполне мог бы оправдать это тем, что жажда выпивки пересилила желание подраться. И все же не вернулся, а сделал глубокий вдох и, дойдя до конца проулка, свернул на едва освещенный задний двор. Он пришел сюда за дракой и уходить без нее не собирается.

Это стало последней ошибкой в его жизни.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дерек Макнайр был не в духе. Фредди Каббинс опаздывал — в который уже раз. На востоке над Холирудским дворцом уже брезжили первые проблески зари. Если хочешь собрать достойный урожай в мусорках эдинбургских пабов к субботнему завтраку, то начинать обход надо как можно раньше, пока все не сметет армия городских нищих и бродяг. Терзавшая город буря стихла, мостовые поблескивали от намывавшего их дни напролет дождя.

Дерек расхаживал взад и вперед у Трон Кирк, где они уговорились встретиться. Руки были глубоко засунуты в карманы брюк — взрослых рабочих штанов, перехваченных на поясе куском бечевки, которую Дерек стащил с тележки старьевщика. Под стать им были болтающиеся на ногах башмаки несколькими размерами больше необходимого, но зато с толстой подошвой и в очень неплохом состоянии. Обувку Дерек заполучил на благотворительной распродаже «Сестер милосердия» — он давно понял, что, если болтаться там целый день, к концу дня монахини могут сжалиться над сироткой и бесплатно наделить его оставшейся одеждой, а если повезет, то и пирогом-другим.

Короткая шерстяная куртка и матерчатая кепка также достались Дереку от монахинь — правильные черты лица парня и смышленые темные глаза помогли ему снискать особую благосклонность наиболее мягкосердечных представительниц слабого пола. Со временем Дерек узнал, какое именно выражение лица способно вызывать у них жалость и сострадание, а также что и как надо для этого говорить. Смышленый мальчишка десяти лет от роду мог почерпнуть из жизни на улице немало полезного.

Ну не ирония ли — жить в городе, украшенном не одним, а целыми двумя дворцами на расстоянии едва ли мили друг от друга, и при этом шарить по мусоркам в поисках еды. Однако Дерек Макнайр был практичным парнем, не склонным оплакивать свою участь или рассматривать ее философски. Отец — пьянчужка, мать — потаскуха, вот и все дела. У мальчишки никогда не было постоянного дома или новенькой пары брюк, так что и сожалеть об их отсутствии ему не приходилось. По крайней мере, именно так Дерек держал себя в причудливом обществе уличных бродяг, которые ночевали в переулках и жили тем, что выпросили, позаимствовали или попросту стащили. Если же в моменты задумчивости к мальчику и приходили более сложные мысли, то делиться ими он ни с кем не собирался.

Дерек вновь обежал улицу взглядом, ощупывая лежащий в кармане небольшой гладкий камушек. Он никогда не вынимал его оттуда. Камень мог пригодиться — в драке ли, при необходимости расколотить витрину магазина или для того, чтобы отвлечь продавца фруктов и стащить с его лотка яблоко. Впрочем, главной причиной было то, что Дереку попросту нравилось перекатывать его в ладони в минуты волнения или раздражения.