Кэрол Лоуренс – Кинжал Клеопатры (страница 60)

– Разве ты его не видела?

– Зачем самому Бирнсу участвовать в такой операции?

– Я не знаю, – сказал Джона. – Но мне бы не хотелось оказаться на его «третьей ступени».

– Третьей ступени?

– Он использует это для того, чтобы выбивать из подозреваемого все соки.

Элизабет подумала о Кеннете Фергюсоне, съежившемся в сырой, холодной камере в «Томбс». Оставалось только надеяться, что Бирнс был слишком занят налетом на салун, чтобы подвергать ее редактора таким мучениям. Но никто не мог сказать, какие еще катастрофы может таить в себе этот ужасный, кажущийся бесконечным день.

В конце концов Джона был прав – прошло совсем немного времени, прежде чем полиция ретировалась, громыхая сапогами и хлопая дверью. Четверо компаньонов просидели в подвале несколько минут после того, как последний стук лошадиных копыт и колес повозки растворился в ночи. Крадучись поднявшись по лестнице, двое мужчин отперли дверь подвала и медленно распахнули ее, подняв облако пыли.

– Путь свободен, – сказал Джона, протягивая руку вниз, чтобы помочь женщинам подняться по узкой лестнице.

Они вышли на сцену с перевернутыми столами, сломанными стульями – все выглядело как последствия драки. Примечательно, что ни одна бутылка из-под ликера не была разбита, хотя, по-видимому, пропало немало бутылок. Элизабет представила, как жадные офицеры поспешно распихивают их по карманам, выходя из комнаты.

– Что теперь? – спросила она. – Должны ли мы попытаться освободить остальных?

Григорий пожал плечами.

– Их освободят к утру. Полиция просто хочет напугать их.

Джона кивнул.

– Он прав. Я уже видел подобную тактику раньше.

– Будут ли им предъявлены какие-либо обвинения?

– Они могли бы предстать перед судом за пьянство и хулиганство, но это доставило бы больше проблем, чем того стоило, и сработало бы только в том случае, если бы им удалось заполучить коррумпированного судью.

– Тогда зачем полиции устраивать все это?

– Чтобы запугать, – ответил Григорий.

– Они хотят, чтобы мы знали, что они могут прийти за нами в любое время, когда пожелают, – добавил Джона.

Элизабет посмотрела на Карлотту, чьи глаза были такими жесткими, каких она еще не видела.

– Они правы. Но разве это не первый раз, когда они нацелились на Юстуса?

Джона посмотрел на Григория.

– Они не приходили за ним раньше?

Григорий помотал головой.

– Я знаю Юстуса с тех пор, как он впервые открылся. Я не слышал ни о каком налете до этого.

– Интересно, почему именно сейчас? – задумалась Карлотта.

Элизабет молчала. Возможно, клочок бумаги в ее кармане содержал ключ к разгадке, но она намеревалась показать его своему редактору. Учитывая запутанную череду событий, она не была до конца уверена, кому она может доверять.

Ее друзья настояли на том, чтобы посадить Элизабет в кеб – Джона и Карлотта предложили проводить ее до дому, но это был долгий день, и ей хотелось забраться в постель. Теперь, когда возбуждение прошло, усталость превратила ее тело в сливочное масло, и она едва могла держать голову высоко.

– Спокойной ночи, – сказала Карлотта, крепко обнимая ее. Ее волосы пахли ванилью и масляной краской. – Пожалуйста, прости меня.

– За что?

– За то, что подвергла тебя такой опасности.

– Ты не несешь за это ответственности. Я свободно сделала выбор присоединиться к вам.

– И все же я надеюсь, что ты на меня не сердишься.

– Конечно нет, – сказала Элизабет, закрывая дверцу повозки. – Спокойной ночи.

Остальные помахали, когда экипаж отъехал. Убаюканная покачиванием лошади, мчавшейся рысью в центр города, Элизабет прислонилась головой к кожаной обивке кабины и закрыла глаза. К тому времени, как они прибыли в Стайвесант, она уже задремала. Придя в себя, она вышла из повозки и заплатила за проезд.

На секунду после того, как кеб уехал, у нее возникло ощущение, что за ней наблюдают. Она оглядела почти пустую улицу. Единственным человеком был мужчина, выгуливавший свою собаку в квартале от нее. Начал накрапывать мелкий дождик. Влажные булыжники мостовой блестели в свете газового фонаря, когда мужчина с собакой приблизился. Россыпь капель расплескалась по плечам его темного пальто – белого, как снег, в желтом свете. Собака, черно-белый спаниель, натянула поводок, когда они приблизились, но мужчина одернул ее с извиняющейся улыбкой. Его глаза были затенены шляпой, которую он вежливо приподнял, проходя мимо. Она никогда раньше не видела его на своей улице, что казалось странным. Людям с собаками можно было выгуливать их в любое время суток. Наблюдая, как он исчезает в ночи, Элизабет убедилась, что у нее просто разыгралось воображение. Повернувшись, она вошла в свое здание и поднялась на два пролета к себе в квартиру.

Испытывая облегчение от того, что наконец-то оказалась дома, она дважды заперла дверь квартиры, задвинула засов и надела ночную рубашку. С ванной придется подождать до завтра. Она поставила будильник на рассвет, что дало ей достаточно времени, чтобы закончить статью. Когда она наконец положила голову на подушку, стук дождевых капель по окну был последним, что она услышала, прежде чем с благодарностью погрузиться в сон.

Глава 51

Он поднялся по четырем пролетам скрипучей лестницы в две маленькие комнаты на верхнем этаже вонючего многоквартирного дома. На лестничной клетке стоял густой запах плесени и отчаяния. На его стук никто не ответил, поэтому он вставил ключ, толкнул дверь и вошел в жалкую лачугу, которую она называла домом. Его встретила вонь фекалий – она снова испачкалась. Отодвинув занавеску в ее спальне, он увидел ее иссохшее тело, свернувшееся калачиком на куче грязного белья на потертом матрасе.

Он посмотрел на старуху с презрением. Как она смеет жить так долго? Ее печень, изъеденная многолетним пьянством, перестала выполнять свою работу. Пожелтевшая кожа потрескалась и стала грубой, как пергамент. Гноящиеся язвы горошинами покрывали ее распухшие ноги. Волосы поредели и превратились в спутанную массу ржаво-серого цвета. Ее ногти утолщились и расщепились; паутинки вен на лице извивались в лабиринте красных и синих тонов, как взорвавшиеся петарды.

– Ты и так прожила достаточно долго, не так ли? – пробормотал он. – Никто не будет сильно скучать по тебе, по твоим пожелтевшим зубам, слюнявому рту и истощенному телу. Ты никому не нужна. Ты не можешь поднимать или переносить вещи, или успокаивать другого человека, приглаживая его волосы, или обнимать его, когда ему больно. Ты даже не можешь подтереть свою собственную тощую задницу. Ты бесполезна. Неприятный довесок, подобный прыщу на щеке или язве на губе. Ты не можешь произвести ничего ценного или полезного. Ты можешь только брать, потребляя драгоценные ресурсы, предназначенные для молодых, сильных людей. Самое милостивое и полезное, что ты можешь сейчас сделать, – это просто умереть, освободить себя и меня от бремени жалкого существования, которое вряд ли заслуживает того, чтобы называться жизнью.

Ему было больно думать обо всех мужчинах, которые с радостью пользовались этим телом, когда оно было молодым, гибким и гладким. И все же никто из них не должен был заботиться о нем сейчас, когда оно приходило в упадок.

Он вспомнил, как впервые увидел своего отца. Ему всегда было интересно, кто он такой, но особой надежды выяснить это у него не было. Так много мужчин отдавали свои чресла его матери, что вариантов было множество. И все же в тот день, меньше года назад, когда он увидел этого человека, то сразу все понял. У них было одинаковое телосложение, одинаковая форма головы и бледная кожа, одно и то же ничем не примечательное лицо с пухлыми щеками и округлым подбородком. Но главным признаком оказалась походка. То, как они оба при каждом шаге выставляли вперед плечи, с некой надменной важностью, словно бросая вызов кому-то, кто мог бы противостоять им. Его мать всегда говорила ему, что человеку его положения глупо изображать такую походку, но это не было притворством – это была его природа.

В тот раз, теплым весенним днем, он проследовал за отцом несколько кварталов по Бродвею, отставая ровно настолько, чтобы его не заметили. Он еще не знал, что делать с этой информацией, но всему свое время.

Его мать пошевелилась и застонала, затем громко рыгнула. Тонкая струйка слюны потекла у нее изо рта на испачканную наволочку. Вздохнув, он подошел к кухонной раковине, нашел не слишком отвратительную мочалку и полотенце и вернулся к кровати, чтобы смыть экскременты с тела своей матери.

Глава 52

Рассвет понедельника выдался ясным и теплым. Проснувшись до того, как зазвонил будильник, Элизабет встала и выглянула в окно. Земля все еще была влажной после вчерашнего дождя. В утреннем воздухе поднимался пар от тротуаров. Ей не терпелось попасть в «Геральд», поэтому она решила приехать пораньше и закончить статью там. Она беспокоилась о Кеннете Фергюсоне. Поскольку от Джеймса Гордона Беннетта до сих пор не было ответа, она понятия не имела, получил ли он ее телеграмму.

Она приехала в «Геральд» как раз тогда, когда солнце стояло достаточно высоко в небе, давая понять, что день обещает быть жарким. Однако было еще довольно рано, и в редакции почти никого не было, за исключением пары копирайтеров и нескольких сонных репортеров, дремавших над наполовину законченными статьями или потягивающими кофе в круглосуточном кафе на Уильямс-стрит. Устраиваясь за своим столом, Элизабет с трудом могла сосредоточиться, так как беспокоилась о Фергюсоне. Всякий раз, когда она слышала шаги в коридоре, то поднимала голову, надеясь увидеть его бодро шагающим по коридору. Наконец, закончив со своей статьей, она встала из-за стола как раз в тот момент, когда часы пробили девять. Она немного волочила ноги, пока шла в кабинет своего редактора, представляя его, избитого и в синяках, томящегося в мрачных стенах тюрьмы.