Кент Харуф – Вечер (страница 15)

И принялась снова плакать. Они следили за ней искоса.

– Уходите, – повторила она. – Пожалуйста.

– Я тоже хочу остаться, – попросила Дена.

– Нет. Мне одной хватит. Уходите уже. Вы с Ди-Джеем поиграйте снаружи.

Снаружи они закатили велосипед за угол дома в задний двор, встали в саду, глядя в переулок.

– Давай пойдем куда-нибудь, – предложила Дена.

– Я не хочу в центр. Не хочу сейчас ни с кем встречаться.

– Нам необязательно с кем-то встречаться, – возразила она.

Они пошли вдоль улочки по колее, проторенной шинами в сорняках, которые, как низкая изгородь, пробивались сквозь гравий посреди дороги, миновали задние дворы старых вдов, пустой участок возле дома его дедушки, пустой участок с другого бока. Перешли через улицу и двинулись по переулку другого квартала. Слева стоял старый деревянный голубой дом с задним двором, заросшим сиренью и шелковицами. Старый черный «десото» скрывался под одной из шелковиц, его светло-зеленые окна были разбиты мальчишками, стрелявшими в него из пневматики. Все шины сдулись. Ближе к переулку стоял маленький некрашеный сарай.

Они заглянули в его окошко: стекла старые, в разводах, покрытые грязью и коричневой паутиной. Рассмотрели только старую газонокосилку да садовый культиватор. Когда они подняли железную задвижку, дверь со скрипом открылась, и они вошли внутрь, отводя руками длинные нити паутины. В сарае было темно и прохладно, земляной пол почернел от разлитого масла. Вдоль задней стены висела полка. Под ней стояла белая шина. Еще там были плетеные корзины с проволочными ручками, сложенные одна в другую, ржавая ручная пила и плотницкий молоток с обломанными зубьями. Под окном лежал дохлый воробей, иссохший в пыль на земляном полу, невесомый. Дети оглядели все, покрутили в руках инструменты, положили их обратно туда, где в пыли оставались их очертания.

– Мы могли бы устроить здесь что-нибудь, – предложила Дена.

Он взглянул на нее.

– В этом домике.

– Здесь грязно. И темно.

– Можем прибраться, – сказала она.

Он снова посмотрел на нее: она казалась темной, расплывчатой в тонком луче света, падавшем от окна. Он не видел ее глаз. Она опустила лицо. Держала что-то в руках, но он не мог разобрать, что именно.

– Могли бы принести сюда разные вещи, – продолжала она.

– Например?

– Не знаю, – ответила она. – Ты не обязан, если не хочешь.

Она смотрела вниз, на свои руки, в которых вертела что-то.

– Может, и хочу, – отозвался он.

Это была красная банка из-под кофе. Он видел это теперь, и Дена вертела ее, пытаясь заглянуть внутрь. В призрачном свете он изучал ее мягкое непознаваемое девичье лицо.

– Ты меня не слышала? – спросил он.

– Что?

– Я сказал, может, и хочу.

– Я тебя слышала, – откликнулась она.

Часть вторая

10

У нее была тетя, которая жила за городом к востоку от Холта, и еще дядя, который жил в городе: Хойт Рэйнс, брат матери.

Ветреным днем в начале октября, когда они вернулись домой из «Дакуоллза», дядя ждал их на крыльце передвижного дома. Лицо он скрывал под козырьком черной бейсболки с лиловой окантовкой.

Это был высокий худощавый мужчина с такими же темными прямыми волосами, как у Бетти, с такими же светло-голубыми глазами. Он работал в городе и за городом на стройках и на обрезке деревьев, а в летние месяцы присоединялся к сборщикам урожая, которые начинали жать пшеницу в Техасе, а заканчивали в Канаде. Он почти никогда не задерживался на одной работе дольше сезона. Работал сколько-то, но потом его по той или иной причине увольняли или ему надоедало и он уходил сам. Оставшись без работы, он жил в съемных комнатах в южной части Холта, проедал последнюю зарплату, пока деньги не заканчивались. Последние пять-шесть месяцев он доил коров на молочной ферме к северу от Холта, и для него это было почти геройство – как ему удавалось удержаться. Тем не менее – и это уже было больше на него похоже – где-то раз в три недели он приходил на дойку в шесть или семь утра, как ему самому было удобнее, приходил поздно и с похмелья, с остекленевшим взглядом, пах дешевым виски, который пил в баре накануне, и в таком одурманенном состоянии доил коров дорогой голштинской породы, вытирал им сочившееся молоком вымя влажной тряпкой, неловко, второпях цеплял на них доильную установку, и в последний раз не обошлось: две недели назад Хойт подоил больную корову в общий резервуар, и управляющий был вынужден вылить оттуда все молоко во избежание штрафа. Тысяча четыреста галлонов свежего молока пришлось спустить в дренаж. Управляющий уволил Хойта на месте: приказал идти домой, сказал, чтобы горе-работник не смел возвращаться на ферму, видеть он больше не желает это ничтожество.

– Черт подери, – возмутился Хойт, – а как же моя зарплата? Вы еще должны мне за эту неделю.

– Получишь почтой, жалкий ты сукин сын, – ответил управляющий. – А теперь убирайся отсюда к чертовой матери.

В тот день он вернулся в город, все еще слегка попахивая виски и воняя коровником и дойкой – этот сильный и отчетливый запах, который не спутаешь ни с чем, въелся в его одежду и волосы, и даже мытьем под душем не удавалось убрать этот дух; и первым делом Хойт зашел в таверну «Холт» на Мэйн-стрит, хотя была еще середина утра. Там он стал пить и объяснять всем, кто останавливался послушать, – трем старикам и паре старух с печальными глазами, которые уже там сидели, – что же стряслось.

А теперь он сидел на залитом солнцем крыльце и курил, и его племянница с Лютером подошли к нему через заросший сорняками двор.

– Ты глянь-ка, кто здесь! – объявил Лютер.

– Все гадал, когда же вы решите вернуться домой, – откликнулся Хойт.

– Ходили в центр, покупали новый телефон.

– А зачем вам телефон? Кто вам будет звонить?

– Нам нужен телефон. Я открываю свое дело.

– Какое дело?

– Заказ товаров по почте. На дому.

Хойт оглядел его.

– Что ж, – выдал он, – если тебе нравится в это верить.

Потом встал и повернулся к Бетти:

– Ну что, не обнимешь дядю?

Она подошла к нему, и он крепко ее обнял, затем отпустил и резко шлепнул по заду.

– Не надо, – сказала она. – Мужу не нравится, когда со мной заигрывают.

– По-твоему, Лютеру не плевать?

– Лучше веди себя культурно.

– Верно, – вмешался Лютер. – Веди себя здесь культурно.

– Да что на вас нашло? Я пришел повидаться. Хочу кое-что предложить. А вы меня тут поучаете.

– Что ж, – сказал Лютер. – Тебе не стоит так говорить.

– Что ты хочешь предложить? – спросила Бетти.

– Не будем стоять на ветру, – ответил Хойт. – Не могу же я здесь это обсуждать.

Они вошли в передвижной дом и, когда Бетти расчистила место для дяди, уселись за кухонным столом. Он снял бейсболку, положил ее на стол, провел рукой по волосам, оглядываясь.

– Тебе нужно здесь прибраться, – заметил он. – Боже правый, ты только глянь! Не представляю, как тут можно жить.

– Ну, я не очень хорошо себя чувствую, – призналась Бетти. – Живот все время болит. Едва сплю по ночам.

– Она пьет таблетки, – поддержал ее Лютер. – Но не похоже, что они помогают. Верно, милая?

– Пока нет.

– Это не значит, что вы должны так жить, – продолжал Хойт. – Мог бы и сам прибраться, Лютер.

Лютер не ответил. Они с Бетти изучали стену напротив, будто на ней висело что-то, чего они раньше не замечали.

Хойт все еще курил.

– Бетти, – попросил он, – принеси дяде пепельницу. Не хочу пачкать ваш чудесный пол.

– У нас нет пепельницы. Никто здесь не курит.