Кеннет Кьюкер – Эффект фрейминга. Как управлять вниманием потребителя в цифровую эпоху? (страница 18)
И это правда: способность передавать, сообщать ценности – чисто человеческая черта. Однако в этом замечании присутствует еще один момент, более фундаментальный: только человек способен представить себе сценарий, не имевший места в действительности, – будь то бананы, которых на самом деле не существует, или же реакцию обезьян. В этом и заключается сила контрфактического мышления.
Представлять себе альтернативные реальности – это тот опыт, который мы приобретаем с раннего детства. Не исключено, что долгий период детства, известный в психологии под названием «охраняемой незрелости», специально для этого предназначен. Эти занятия обычно называют непрофессиональным термином «игра». Младенцы и дети двух-трех лет в основном заняты исследованием окружающего мира и попытками выяснить, как все устроено.
Известно, что детеныши животных тоже играют, но их игра состоит в подражании действиям, которые им придется выполнять, будучи взрослыми – отработка драки, охоты и тому подобного в относительно безопасной среде. Человеческие дети в игре тоже подражают навыкам взрослых, но этим их игры не ограничиваются и затрагивают мир их собственного воображения. Игра оттачивает наш навык представлять себе альтернативные реальности.
Взрослые не всегда были высокого мнения об умственных способностях маленьких детей. Руссо в середине 1700-х годов называл младенца «совершенным идиотом». В конце 1800-х американский физиолог Уильям Джеймс охарактеризовал мышление младенца как «сплошную яркую и шумную путаницу». Зигмунд Фрейд полагал, что маленькие дети аморальны, эгоистичны и не способны отличить фантазию от реальности, а психолог Жан Плаже называл их «пре-каузальными». В 2009 году сатирическое издание
В последние десятилетия представления о когнитивных способностях маленьких детей существенно изменились. Как нам теперь известно, они обладают ярко выраженными чувством каузальности и способностью к контрфактическому мышлению. Один из ведущих экспертов по этому вопросу – профессор Элисон Гопник из Калифорнийского университета в Беркли.
Во многих отношениях Гопник так и не рассталась с миром детства. Будучи старшей из шести детей, она выросла, по ее словам, «в семье полиматов», и именно ей часто приходилось присматривать за братьями и сестрами (которые сейчас сами стали знаменитыми писателями и интеллектуалами). Домашняя жизнь, протекавшая в государственном жилье в Филадельфии, была скудна в смысле доходов, но богата в смысле литературы, музыки и искусства. Еще дошкольниками они с братом Адамом ходили на Хэллоуин по соседям выпрашивать сладости, одетые как Офелия и Гамлет. В 15 лет Элисон начала посещать университетские курсы, предназначенные для выпускников. В 22 ждала ребенка, одновременно работая над диссертацией в Оксфорде. Она специализировалась на психологии развития и держала в офисе детский манеж.
Сегодня Гопник лидирует в области психологии, которая называется «теория теории». Идея заключается в том, что очень маленькие дети используют ту же форму каузальных и контрфактических рассуждений и строят точно такие же ментальные модели, что и ученые, когда проводят свои эксперименты (иными словами, эта теория о том, что младенцы мыслят теориями). Когда ученые рассуждают таким образом, объясняет она, их действия мы называем словом «исследования», а когда маленькие дети – мы говорим «интересуются решительно всем».
Гопник не скупится на хвалебные эпитеты для маленьких детей, они – «ученые в колыбели», «философствующие младенцы» (именно так называются ее книги-бестселлеры), потому что используют контрфактическое мышление и ментальные модели. В ее лаборатории разработаны некоторые остроумные эксперименты, показавшие, что уже в три года дети владеют механизмами каузального мышления и умеют строить альтернативные реальности. Один из них называется «зандо-тест». (Зандо – это яркий, необычной формы предмет, специально созданный для ее опытов.)
В первой фазе опыта дети в ходе игры строят причинно-следственную связь: если поместить зандо на верх машины, та сыграет песенку, которая будет приятным сюрпризом для куклы по имени Обезьяна, у которой сегодня день рождения. В ключевой фазе эксперимента в центре внимания оказывается имитация, игра. В комнату заходит коллега и говорит, что ей нужны машина и зандо, и уносит их. Экспериментатор выражает свое расстройство тем, что им так и не удалось устроить сюрприз для Обезьяны, но потом ей в голову приходит идея.
Она приносит коробку и два кубика разного цвета и говорит: «Я думаю, мы можем притвориться, будто эта коробка и есть моя машина, этот кубик – зандо, а этот – не зандо. Тогда мы все равно сможем устроить Обезьяне сюрприз!»
Потом она спрашивает: «Какой из них нам нужен, чтобы сделать вид, будто машина может играть музыку?» После этого она меняет роли кубиков и повторяет свой вопрос.
К этому моменту фразеология уже представляется нам настолько сложной и запутанной, что и взрослому нужно тщательно вдумываться в нее, чтобы понять, что имеется в виду. Но для ребенка, природой приспособленного к тому, чтобы воображать альтернативные реальности, это просто. Дети используют это умение, чтобы лучше взаимодействовать с окружающим миром и приспосабливать его под себя. И в результате для Обезьяны звучит песенка
Подобные игры готовят человека к рассуждениям. На самом деле, Гопник открыла, что дети, «которые лучше других в игре так или иначе притворялись, затем лучше рассуждают гипотетически». Эти слова взяты из подготовленного ей описания эксперимента. И только отчасти можно назвать шуткой ее слова, что младенцы – это «научно-исследовательский» отдел человечества, в то время как взрослым отведена более скучная роль «производства и маркетинга».
Дар воображения не теряется с уходом детства. Умение строить контрфактические реальности мы применяем на протяжении всей жизни. Возьмите для примера литературу и изобразительное искусство. Мы завороженно внимаем историям о дерзких предприятиях, великих опасностях и отчаянных положениях. Истории могут быть длинными или короткими, комичными или трагичными, необычными или обманчиво банальными. Но рассказывать и слушать их мы обожаем.
Истории полезны с эволюционной точки зрения, потому что помогают оттачивать контрфактическое мышление. Они – трамплин, усиливающий живость воображения и умение творчески мыслить. Захватывающие и развернутые рассказы о приключениях встречаются во многих культурах и эпохах, начиная со священных текстов различных религиозных традиций до серии книг о Гарри Поттере, которые так нравятся маглам всего мира. Соль и сахар для нас – основные усилители вкуса, а для нашего ума ту же роль играют истории. Они – платформа, опираясь на которую мы можем обдумывать сценарии альтернативного развития событий и поведение людей в их рамках. Они помогают нам оценивать варианты и подготавливать решения. Таким образом они расширяют и улучшают наши навыки фрейминга.
Создавая или слушая истории об иных мирах, мы представляем действия в них при помощи воображения. Мы думаем над тем, что последует в конкретной ситуации, о том, что делать и чего не делать. Когда мы говорим, что история нас «захватывает», мы имеем это в виду буквально: наш ум совершенно поглощен образами иного мира, мы ощущаем его так, словно он и есть действительность. Всего нескольких предложений достаточно, чтобы создать яркий умственный образ. Давайте обратимся к некоторым примерам из литературы.
Начальные строки романа «Парфюмер» Патрика Зюскинда, описывающие Францию XVIII столетия:
Антивоенный роман Эриха Марии Ремарка «На Западном фронте без перемен», посвященный Первой мировой войне:
А вот пикантная сцена из романа Чимаманды Нгози Адичи «Американха»:
Образы, нарисованные здесь, весьма ярки. Будь то обоняние, боль и ужас войны или чувственность секса – все равно самый важный аспект восприятия текста в том, что мы оказываемся пленниками вселенной, созданной автором. Оказавшись внутри нее, мы начинаем домысливать ситуацию, наполнять ее возможными вариантами развития событий.