Кеннет Грэм – Дни мечтаний (страница 20)
Например, старый акробат. Почему-то в последние годы игрушка эта валялась без дела, но как точно умела она откликаться на любое настроение! Жил этот акробат в стеклянной коробочке. Его гибкие конечности были картонными, картонным был и стройный стан, а пальцы навечно сомкнулись на перекладине, прикрепленной к крышке. Если быстро повернуть коробочку пять или шесть раз, волшебный механизм начинал работать, и акробат раскачивался и кувыркался вперед и назад, садился верхом на перекладину и почти летал. Невероятно пластичный, он был невозможно оригинален в выдумывании новых поз, которые никогда нельзя было предугадать. А над ним, внизу и вокруг него, в искусно нарисованной перспективе партера, ложей, бельэтажа и галерки, располагалась богато разодетая публика, взирающая на захватывающее представление с невозмутимостью, не оставлявшей сомнений, что игрушка произведена в Германии. Он мог надоесть, конечно, этот акробат, он не стал бы верным, сочувствующим другом, его неудобно было брать в постель, и все же, каким ярким, увлекательным, находчивым, каким фантазером он был! Что ж, теперь его не стало. Он никогда не занимал особого места в моем сердце, пока жил с нами, но свою нишу в нашей комнате он найти сумел. Восход, закат, гонг к ужину, неожиданная радуга за окном, уроки, акробат и луна, освещающая детскую – все они были частью великого порядка вещей, и исчезновение хотя бы одного элемента, могло привести к поломке всего механизма. Жизнь продолжит течь по старому руслу, как прежде, но акробата в ней уже не будет.
Один из углов детской, теперь выметенный и убранный, исполнял роль конюшни, в которой тихо дремала после утомительного дня пятнистая лошадка. В старые времена каждый из нас, по очереди, проносился по комнате в головокружительном галопе, устроившись на ее шаткой спине, вонзал пятки в ее неподатливые бока и царапал оловянную гриву, крепко закрепленную на изгибающейся шее. Со временем, значительно возмужав, мы перестали скакать на лошадке, и как спокойно, как добродушно приняла она эти новые условия, как безропотно приспособилась к ним! Когда нами овладевала воинственность, кто, как не она с готовностью превращалась в целый кавалерийский эскадрон или в орду казаков, а бывало, даже устраивала артиллерийский обстрел позиций. Когда же мы увлекались военно-морской стратегией, она с честью изображала канонерскую лодку, а после ничто не помешало ей играть роль ревущего, лязгающего, сотрясающего землю паровоза, поглощающего пространство и время. Теперь было непонятно, как сможем мы справиться со всеми непредвидимыми обстоятельствами без верного друга, готового в любой момент взять на себя нужную роль.
В минуты хандры ничто не утешает больше, чем честный запах раскрашенного деревянного зверя. Механически я обернулся к полке, которая так долго была Араратом прибившемуся к ней бурей ковчегу, но полка оказалась пустой, ковчег отчалил, уплыл к сироткам, забрав с собой свой неповторимый запах и то приятное ощущение беспорядка, которое он создавал одним лишь своим присутствием. Его раздвижная крыша редко закрывалась, потому что изнутри всегда торчала пара жирафьих ног или хобот слона, напоминавшие нам своим видом, что пестрой массе их друзей там внутри очень неуютно и тесно, и что они будут просто счастливы выпрыгнуть скопом наружу и поскакать по полу. Они жаждали порхать, жевать, реветь, рычать, одним словом, ощущать себя живыми. Никого из нас не заботили ни Хам, ни Сим, ни Иафет. Они были в ковчеге только потому, что они были в самой истории, но играть с ними никто не хотел. Ковчег был построен для зверей, зверей с хвостами, хоботами и рогами, и еще с ногами, хотя бы с тремя на каждого. Некоторые горемыки не могли похвастаться даже таким количеством конечностей. Зверями считались, конечно же, и птицы. Голубь, например, сизый с черными крыльями, и дятел с красным хохолком. Или это был удод? Среди насекомых мне нравился милый жук, он был размером с голубя и ничем не уступал млекопитающим.
В кукольном отделе главным начальником была Шарлотта, и не меня должно было тревожить отсутствие ее подчиненных. И все же оказалось, что можно быть членом клуба много лет подряд и даже не подозревать об этом, просто войти однажды в дом и обнаружить, что кресла пусты, на диванах никто не сидит, и ни одной шляпки не красуется на крючках для шляп. В такой момент с тоской понимаешь, что и эти существа, оказывается, были тебе друзьями. Куда подевался старик Джерри? Где Эжени, Роза, Софи, Эсмеральда? Наши дороги давно разошлись, не спорю, мы редко беседовали; поглощенный новыми стремлениями и достижениями, я едва снисходил до этих осторожных, старомодных дам, которые хотели только одного – остаться прежними. Однако теперь, когда опустели все углы и стулья, глаза мои раскрылись, и я очень скучал по ним.
И все же, происходившее не касалось меня лично. Жаловаться мне было не на что. И хотя рогатки были официально конфискованы, я знал ящик, в котором они томились, и где лежит ключ от этого ящика, поэтому в любой момент мог усложнить жизнь всякому живому существу в радиусе одной квадратной мили. Меня, однако, беспокоило, как брат и сестра переживут случившееся. Решение взрослых ударило именно по ним. И, конечно же, я был готов поддержать Шарлотту и Гарольда, если бы они решили взбунтоваться. Я разгадал коварные намерения младших, увидев, с каким упрямым и угрюмым видом они направляются в сторону малинника. Некоторые места приобретают необъяснимую притягательность в зависимости от настроения, в котором находишься. Когда ты влюблен, отправляешься гулять в сад. Когда утомлен муштрой и условностями, переполнен жаждой путешествий и приключений, твой путь лежит в сторону широкого луга. Когда бунтуешь, сердишься, строишь козни и интриги, легче всего укрыться в малиннике.
– Можешь пойти с нами, если хочешь, – тихо сказал Гарольд, когда заметил, что я сижу на кровати и наблюдаю за ним. – Мы решили, что тебе все равно, у тебя ведь есть рогатки. Только не пытайся нас отговорить, мы обязательно сделаем то, что задумали!
День до этой ночи прошел в зловещем спокойствии. Шарлотта и Гарольд старались не попадаться на глаза ни мне, ни кому-либо еще, что само по себе вызывало некоторые подозрения. Вечером, устроившись в разных углах детской, мы читали книжки или разрисовывали их форзацы кораблями и битвами. Подавленные удручающей чистотой нашей вселенной, мы не могли ни разговаривать, ни спорить, пока не пришло время ложиться спать. Разоблачившись и прочитав молитвы, еще более механически, чем обычно, мы улеглись, наконец, без любимых игрушек под подушками. Гарольд укутался в одеяло и изобразил страшную усталость, но я заметил, что он отодвинул подушку и прислонился лбом к медным прутьям кровати, и понял, так как мне были известны все хитрости и уловки младшего брата, что он не собирается погружаться в сон этой ночью.
Я уже почти заснул, когда Гарольд встал и начал шарить по полу в поисках обуви. Тогда я сел и мрачно взглянул на него. Брат сказал, что я могу пойти с ними, если захочу, и тут Шарлотта проскользнула в комнату. На ее лице была написана угрюмая решимость. Я вдруг неожиданно осознал, что у меня отнюдь не главная роль в этой пьесе. Ребята сами придумали и сами разыгрывали ее, самостоятельно поставили и распределили роли. Власть моя пала, правление подошло к концу. В этот волшебный час не действовали никакие законы и правила, лишь те, кому был близок дух теплой лунной июньской ночи и всей той кутерьмы, что наступает, едва часы пробьют десять, были истинными властителями и законодателями.
Покорно, почти робко, я последовал за этими безжалостными, решительно настроенными юными созданиями, которые направлялись прямиком в классную комнату. Здесь, освещенная луной, стояла огромная мрачная коробка. В ней холодным, обернутым в бумагу грузом, лежала основная часть нашей жизни, да и нас самих – наши игрушки, в ожидании утреннего курьера, который увезет их далеко-далеко, в неприветливую и незнакомую детскую больницу, где никто и никогда не оценит их по достоинству, и не станет закрывать глаза на их несовершенство. Сонный и праздный зритель – я стоял и наблюдал за происходящим, в то время как Гарольд приподнял крышку, и вместе с Шарлоттой они засунули руки в коробку, чтобы почувствовать, нащупать и схватить.
– Я нашел Розу, – вдруг сказал Гарольд. – Узнаю на ощупь ее волосы. Достать тебе Розу?
– Да, достань мне Розу! – прохрипела в ответ Шарлотта.
Едва Роза была извлечена наружу с невозмутимым, как обычно, выражением на круглом лице, философски созерцающая этот смешной мир с его взлетами и падениями, Шарлотта уселась вместе с ней на подоконник, чтобы там, в лунном свете, посплетничать всласть, и оставила брата в одиночку разбираться с коробкой.
– Что-то с острыми углами, – сказал Гарольд, чуть погодя. – Наверное, акробат. Лучше не вытаскивать его.
– Да, акробата мы спасти не сможем, – вяло согласилась Шарлотта.
Бедный старый акробат! Я промолчал, конечно же, в этой пьесе у меня не было слов. Но я не сомневался, что акробат услышал и понял все, что сказал Гарольд. Он, наверняка, испустил слабый, сдавленный крик – тихий призыв спасти его от чужих сироток и позволить остаться среди тех, кто ценит его и никогда не критикует зря.