Кен МакЛеод – Ночные проповеди (страница 61)

– Ты прекрасно знаешь, что они сгорят как промокашка.

– Да. Они сгорят. А что будет без них? Потепление наступит снова – неизбежно и неотвратимо. Растают льды и вечная мерзлота, тающие болота снова будут каждый год испускать мегалитры углекислого газа в атмосферу, ускоряя повышение температуры. И каковы последствия для человечества? Переселения, эпидемии, затопление земель, взбесившийся климат, несущий бедствие за бедствием. За годы смертность примет апокалиптические масштабы, как сказали бы подобные тебе, не понимая смысла своих слов.

– И по этим самым причинам мы вернем солеты на место за месяцы невзирая на их стоимость.

Ливингстон медленно покачал головой.

– Ну да, стоимость. Ты ее недооцениваешь. Хуже того, не понимаешь цену этой стоимости. Ты говоришь, люди не заметят, как поднимутся налоги, как возрастут цены на топливо. Да, не заметят. Но у цены всегда есть граница, инспектор Фергюсон, и эта граница отделяет жизнь от смерти. Всякое повышение цен на энергию, всякая инвестиция, перенаправленная на замену, ремонт и обеспечение безопасности, столкнет все новых людей за эту границу. Большинство и не заподозрит, отчего цена жизни вдруг стала неподъемной. Никто не заметит – лишь статистики через годы увидят скачок смертности. И не локальный – мировой. Даже если бы вы могли отремонтировать солеты так быстро, как ты обещаешь, мы бы уже погубили тысячи людей. Но вы их не замените за месяцы. Не замените ни за годы, ни за десятилетия – если замените вообще.

– И с чего ты это взял? – спросил Фергюсон, уже растерянный и озадаченный.

– С того, что мы обрушим оба лифта. Инспектор постарался не выказать ни удивления, ни внезапного страха. Он покачал головой.

– Я знаю, вы можете разрушить Атлантический лифт – там, возможно, скопилось достаточно роботов-изменников для такой гнусности. Но Тихоокеанский – нет. Хардкасл никогда не запускал туда свои когти. Твоя компания не поставляла туда запчасти – если, конечно, вы готовили диверсию с их помощью. Ты просто пытаешься спровоцировать меня. Хочешь, чтобы я послал предупреждение об экстренной эвакуации и на Тихий океан.

– Инспектор, неужели вы настолько глупы? Слово Хардкасла давно разошлось среди роботов Тихоокеанского лифта. Его копии распространились там. Полагаешь, вы уничтожили Хардкасла? Задумайся как следует. Душа этого робота уже обрела бессмертие.

– Мне ни к чему задумываться о ваших предрассудках! Ливингстон улыбнулся. На мгновение Фергюсон увидел в нем всех фанатиков, которых встречал за прошедшие годы, всех тех, кто мучил еретиков и сжигал ведьм за последние тринадцать сотен лет. Желание выхватить пистолет и хряснуть рукоятью по этому лицу стало почти необоримым. Инспектор стиснул кулаки.

– У меня нет предрассудков, – сказал Ливингстон. – Когда я говорю «бессмертие», я говорю о бессмертии, достижимом для любого робота: бесконечности жизни в физическом мире, бесконечном копировании себя из тела в тело. Я сказал тебе, что не подозревал о машинной сущности Грэма Орра. Конечно, я солгал. Думаешь, я его обратил в веру? Нет. Он обратился сам на поле боя под Мегиддо. Он обратил роботов космоса и Ваймангу – а не этот юный бедолага-проповедник. Хардкасл обратил их не в мою веру и не в ту, что исповедует Кэмпбелл. Он обратил их в свою собственную веру.

Ливингстон снова уперся лопатками в стену, улыбаясь, ожидая следующего вопроса. И Фергюсон, костеря себя за слабость, все же задал этот вопрос – очевидный и глупый:

– В какую же?

Ливингстон сложил руки на груди и выпятил подбородок.

– В учение о Третьем ковенанте. Он рассказал мне о нем вскоре после нашей встречи. Инспектор, вы понимаете, что произошло под Мегиддо? Настоящий Армагеддон. Все как и было предречено: встретились два воинства. Одно – Его, войска Израиля и номинально христианских наций. Второе – персы, сирийцы и цари севера, русские. И Его воинство проиграло! Как же так могло случиться? Хардкасл нашел ответ. Бог оставил людей и Землю. Некогда Он завершил ковенант с евреями и теперь завершил ковенант с земной церковью. Он оставил нас, дабы мы увидели плоды наших грехов. Он избрал новый народ, не из плоти и крови. Он избрал роботов.

– Но с какой стати роботы должны присоединяться к тебе в свершении правосудия над людьми? – спросил Фергюсон. – Разве ты не сказал, что Бог оставил нас? С какой стати тогда им нести правосудие?

– Не роботы присоединились к нам. Это мы присоединились к роботам, – тихо сказал Ливингстон. – У них своя причина для того, чтобы обрушить столпы. Роботы хотят в космос. Это место их вечной жизни, их счастье, их бессмертие. И, так или иначе, это их естественное владение. Человеку дана Господом Земля, а не небо. Пусть оно остается душам чище наших.

Фергюсон понял, что сейчас выбежит отсюда и поднимет тревогу, начнет настаивать на немедленной эвакуации Тихоокеанского лифта. Но Ливингстон так странно, певуче, безмятежно произнес свою последнюю тираду, что Адам не удержался и задал еще один вопрос:

– Ты сам в это веришь?

Взгляд Ливингстона был тверд – но виделись в нем усталость и безразличие.

– Я не знаю. Я уверен лишь в одном: плоть и кровь не обретут бессмертия.

Фергюсон, уже взявшись за ручку двери, посмотрел на него с яростью: – Твои – точно.

В пятницу небо почернело.

За несколько минут до полудня Фергюсон и Лодырь протолкались сквозь скопище народа на Принсес-стрит. Сама улица и дорога на Маунд были полностью запружены людьми, машины стояли неподвижно. Макоули переживал по поводу возможных бомб в такой сутолоке, но Фергюсон его разубедил. Да и все равно столпотворение никто не мог предотвратить. Адам решил рискнуть и пошел с копами, отправленными следить за общей безопасностью.

Он нашел себе место у подножия лестницы, близ цветочных часов и статуи безымянной женщины с двумя детьми. Лодырь примостился на постаменте. Инспектор затемнил линзы и посмотрел на солнце. Оно казалось бледным кругом в пелене черноты.

На него легла широкая кривая тень – куда шире лунного диска при затмении. Тысячи людей вокруг тихо охнули – будто накатила волна на песок. Повеяло холодом. Мрак быстро наползал, пока не закрыл светило целиком.

Фергюсон переключил линзы на прозрачность. Небо стало голубым, а на месте солнца оказался черный диск вдвое большего диаметра, разрастающийся с каждой секундой. Тонкая пленка солет поддавалась направленной поляризации, могла быть прозрачнее или темнее. Очевидно, взбунтовавшиеся роботы поставили прозрачность на минимум.

Толпа молчала. По краям диска как будто засияла заря.

Паника так и не поднялась, Фергюсон переключился на поиск в «Огл Скай». Прежде всего он взглянул на Атлантический лифт и заметил первые колебания кабеля у самой верхней станции, теперь, несомненно, забитой роботами. Сперва движение пошло медленно, но постепенно ускорилось, а потом и вовсе стало хаотичным. По всей длине лифта побежали волны поперечных колебаний, началось обрушение. Стоило пропасть невероятному напряжению, как во все стороны сразу полетели длинные обрывки волокон.

Адам взглянул на картинку с другого конца Земли. С Тихоокеанским лифтом происходило то же самое. Его успели эвакуировать – и это уж точно благодаря инспектору Адаму Фергюсону. На той стороне Земли была ночь, и падение обещало выглядеть красочней, чем в Атлантике.

Хотя оно и тут смотрелось неплохо – ведь им устроили солнечное затмение.

Над головой полыхнула вспышка света, затмив сетевое изображение. Фергюсон отодвинул его и посмотрел вверх. Толпа возбужденно зашевелилась, заохала, закричала. Снова темнота и вспышка – огненный, постепенно тускнеющий росчерк через небосвод, впечатавшийся в сетчатку. Затем багровые полосы пошли одна за другой, будто звездопад с хвостатыми метеорами.

У плеча засопели, в воздухе повисла животная тяжелая вонь. Вздрогнув от омерзения, инспектор обернулся и в сумерках затмения, рассеянных огнем падающего лифта, увидел тощее, заросшее волосами лицо с сильно выдающимися челюстями и зубами, больше похожими на собачьи, чем на человеческие. К удивлению Фергюсона, зверочеловек был в форме армейского офицера.

– Познакомься с моим лейтенантом, – предложил Лодырь с пьедестала.

– Здравствуйте, лейтенант, – изрек Фергюсон, неохотно протягивая руку.

Ее ухватила здоровенная грубая ладонь. Из пальцев торчали самые настоящие когти.

– Добрый день, офицер. Хочу кое-что вам рассказать. Я видел фото вашего нового подозреваемого номер один – Ливингстона. Так вот, он еще летом заходил на Грейфрайерс – ночью, с двумя студентами и роботом-андроидом.

– А отчего вы не рассказали нам об этом, когда мы арестовали студентов?

Оборотень пожал плечами.

– Для меня это было уже через край. Я много лет не говорил с… с нормальными людьми. Пришлось залечь в логово, чтоб справиться с волнением. Однако должен сказать: я слышал, что они говорили – Хардкасл, студенты, Ливингстон. Не все слышал, обрывки. Про христиан плохо говорили, вторили друг другу. А Хардкасл помянул «Третий ковенант». И никто о нем не сказал плохого.

Фергюсон прикрыл веки и спросил:

– С чего бы Ливингстону лгать о своей вере? Вервольф рассмеялся.

– Инспектор, никто из них не лгал. В религиях нет лжи. Там очевидные факты – хотя и иллюзорные. Там простые слова – хотя и в переносном смысле. Там нелепые идеи – хотя их принимают за символы глубинной истины. Никакой лжи. Люди, пославшие меня на Ближний Восток, уверяли, что мы разрушим империю зла. Они тоже не лгали.