Кен МакЛеод – Ночные проповеди (страница 15)

– Сержант, сугубо неофициально: пусть ваш инспектор даст епископу вооруженную охрану. Утром мы нанесем леди-профессору неожиданный визит.

Сингх отключился. Фергюсон пересказал беседу Мухтару и Лодырю.

– Мохаммед, есть здесь знакомые ниточки? Тот покачал головой.

– Абсолютно ничего. Ковенантеры не попадали в поле нашего зрения. На Миле есть паб с таким названием, и еще я, конечно, помню шотландскую историю. Не больше.

– Историю?

– Я получил образование до реформ.

– Надо бы мне пополнить свой багаж, – заметил инспектор.

– Вряд ли оно того стоит, – ответил Мухтар. – Лучше пойди и выспись. Утром Лодырь даст краткую сводку.

Роп с Фергюсоном покинули участок вместе. Инспектор остановился и раскрыл зонтик.

– Доброй ночи, – сказал Фергюсон. – И побереги себя.

– Доброй ночи. Увидимся в восемь?

– Восемь тридцать, у подножия Маунда.

Он пересек Лейф Уок и направился к аллеям и лестницам, ведущим на улицу Розы. Лодырь наблюдал за ним через камеры, установленные на уличных фонарях, пока инспектор не свернул к пабу «Абботсфорд». Фергюсон выпьет там пинту пива, затем сядет на трамвай и поедет домой, на Морнингсайд.

Лодырь наклонил голову – так дождевая вода сбегала по его спине – и пошел к Ватерлоо-плейс, пересек улицу, свернул к Северному мосту. Там всегда бывало людно, а в особенности после наступления темноты. Мост роп проскочил на хорошей скорости, мимо обнявшихся парочек и шумных семеек на трамвайных остановках, сквозь группу тощих девчонок, чьи каблуки цокали, будто копытца, – при виде полицейского робота девицы рассыпались в стороны, изображая готовность бежать. Лодырь обменялся опознавательными сигналами с дорожным уборщиком, трудившимся в канаве, – его лишенные разума сигналы были просты и пусты, как машинный код.

Лодырь свернул направо, на Милю, прошел пару сотен метров и свернул на улицу Георга IV, прошел над темным провалом Коугейт. Завтра в это же время на ней будут толпы, вне зависимости от погоды. Но сегодня она почти пустовала, гуляки, решившие выбраться на тусовку в четверг, прятались за стенами клубов. Робот прокрался между двумя большими библиотеками до верха Кэндлмейкер-роу, по аллее Грейфрайерс, затем перемахнул ворота, ведущие во двор церкви Грейфрайерс. Миновал церковь по дороге к стене Флоддена и остановился на углу, откуда дорожки вели к Ковенантерской тюрьме.

Где-то на задворках лишенного крыши мавзолея Томаса Поттера (Nuper Mercator Edinburgis[15], гласила надпись) сдвинулась галька. С земли поднялось долговязое существо. Лодырь увидел его сперва в инфракрасном спектре, потом в ультрафиолете. В видимом диапазоне оно казалось серым. Перед роботом предстал высокий обнаженный мужчина, покрытый грубой шерстью. Ноги его были худыми и длинными, на всех пальцах – когти. Морщинистое лицо походило на волчью морду, собачьи клыки обнажились в приветствии.

– Череполом, рад видеть тебя!

– Лейтенант, добрый вечер, – отозвался робот. – Нам следует кое-что обсудить.

4. Профессор

Фергюсон зашел в «Абботсфорд» несколькими часами позже обычного и не удивился, обнаружив свое излюбленное место занятым. Правда, сидела на нем его жена, Айла, и вот это было необычным. Она усмехнулась, завидев Адама, и указала кивком на почти опустевший бокал. Фергюсон заказал себе пиво, а жене – джин-тоник. Та переложила пальто со стула на подоконник.

Айла была миниатюрной брюнеткой, рассудительной, аккуратной и сдержанной в жестах – одним словом, полной противоположностью Фергюсона. Телосложением тот больше походил на патрульного полицейского с дубинкой в руках, чем на детектива. Никому бы и в голову не пришло послать его работать под прикрытием. И карьеры у них с женой сложились совершенно разные. Он всегда стремился продвинуться повыше. Она же хотела как можно лучше делать работу, от которой получала удовольствие, и не мечтала о должности начальника. После десяти лет в качестве техника-исследователя в отделе клеточной биологии больницы Вестерн-Централ Айла могла бы сама руководить аспирантами либо целой лабораторией, но предпочитала, по ее словам, сама копаться в материалах.

– Часто сюда заходишь? – осведомился Фергюсон, поднимая бокал за ее здоровье.

– Я знала, что ты сегодня задержишься допоздна, но все-таки пойдешь домой, ну и решила тебя перехватить по дороге. Хорошо по времени подгадала, правда?

– Да, неплохо, – согласился Фергюсон и добавил, вытирая ладонью пену с губ: – Вкусно. Как день прошел?

– Как обычно – только «скорая» прилетела на всех порах, в больнице полицейские дежурят, а на следующую неделю назначили экстренную терапию стволовыми клетками. Насколько я понимаю, кто-то подорвался.

Она толкнула мужа локтем.

– А вот тебе наверняка есть что рассказать.

– Ты же видела новости. Больше я ничего не могу рассказать.

Айла демонстративно обвела взглядом окрестности.

– Ага, и в этой берлоге у стен есть уши. Фергюсон засмеялся.

– Угу. Прямо отсюда я вижу двух журналистов и одного известного футбольного хулигана.

Айла вздохнула тяжело.

– Адам, пожалуйста! Я спрашиваю не о подробностях. Мне интересно, как ты сам к этому делу относишься.

– Хорошо.

Инспектор вздохнул. Конечно, он был рад повстречать жену, но к радости примешалась и толика раздражения: драгоценные полчаса в одиночестве за пинтой пива накрылись. Что ж, придется мыслить вслух.

– Само место выглядело не так уж страшно. Я видывал аварии страшнее. Причем намного. К тому же всех раненых увезли еще до того, как я приехал. Но само это дело со священником и бомбой – господи Боже!

– Да уж, самое время Господа помянуть. Фергюсон натянуто улыбнулся – попытка жены сострить показалась ему неуместной.

– Прости, – сказала она, – у меня тоже по коже мурашки. Будто возвращаются скверные времена.

Инспектор знал, что она имеет в виду. Скверные времена начались в конце Войн за веру и продолжились во времена последовавших беспорядков – и все это на фоне климатического кризиса. Беда за бедой: правление соци, реставрация, Второе Просвещение. Как и его жена, Фергюсон видел все, а в последнем и принимал активное участие. В то время работа казалась хорошей. Фергюсон совершил тогда много гнусного, искренне считая, что несет благо. Он хотел растереть религиозно озабоченных в порошок. Во Втором Просвещении кристаллизовались ненависть и отвращение, рожденные Войнами за веру. Люди хотели не просто отделить церковь от государства, но изгнать ее из политики и вообще из общественной жизни.

Падение религиозных учреждений произошло быстрее, чем падение коммунизма. После десятилетий воодушевления фанатиков и благословения терроризма, фундаментализма, апокалиптических войн, креационизма, отрицания изменений климата, подавления женщин, нищеты, невежества и болезней – наступило время расплаты. Так или иначе, секуляризм овладел всеми развитыми странами. Политик, запятнавший себя связью с религиозными организациями, на выборах не имел ни единого шанса. Народ отбросил все без исключения религиозные запреты. Из системы образования было изгнано всякое влияние церкви, и осталось лишь строго светское обучение.

Твердолобые религиозники назвали Второе Просвещение «Великим Отчуждением». Фергюсон считал, что так оно и есть. Он и сам ощущал лишь холодное отчуждение. Он никогда не был религиозным и дело свое делал беспристрастно: с холодной твердой решимостью, с убежденностью, что реформы нужно провести. Большинство поддерживало реформы, меньшинство – активно сопротивлялось, они делали что могли: проводили сидячие забастовки во дворах у воскресных школ, произносили обличительные речи, а иногда устраивали теракты.

Проблему усугубило плачевное состояние государства. Разведку и силовиков презирали и высмеивали, никто им не верил, все ведомства систематически подвергались чисткам. Повсюду запретили пытки, по крайней мере официально, и к их применению относились с отвращением. Потрясенные поражением, урезанные в средствах армии не годились для наведения внутреннего порядка. Вся тяжесть работы легла на обычную полицию.

Бригадам «богоборцев» пришлось столкнуться с волной религиозной реакции. Молодой констебль Фергюсон работал в самой гуще. Он ретиво размахивал дубинкой, проламывался сквозь толпы, чтобы вытащить прямо с амвонов и кафедр мятежных священников и мулл. Он швырял орущих школьников в полицейский фургон, затем разворачивался, лупил дубинкой их родителей и швырял туда же. За два тяжелейших года беспорядков он застрелил в упор троих мужчин и одну женщину и потерял счет тем, кого избил. Тогда уже не было холодных, просчитанных пыток, бытовавших во время Войн за веру. Все держалось на страхе и ярости, так копы выбивали в тюремных камерах признания поколение-два назад.

Фергюсон не мог без стыда вспоминать свое прошлое.

– Я думаю, до прежних времен далеко, – сказал он Айле. – Вряд ли они вернутся. Но меня пугает то, что, получается, и сейчас происходит такая херня – несмотря на… В общем, несмотря на всю нашу давнюю работу.

Айла, кажется, поняла: больше из мужа не выжать ничего.

– Ну, однако же, не все было так уж плохо, – заключила она.

А после умело перевела разговор на более легкие темы. Их младшую дочь, Нив, учившуюся дизайну в Телфорде, пригласили на свадьбу подружкой невесты. И начался мильон терзаний. Теперь она в срочном порядке придумывала фасон собственного платья и черпала вдохновение из наряда, запечатленного на заднем плане свадебной фотографии бабушки невесты. Айла размахивала руками, говорила про бланманже и каемочки. Фергюсон слушал, вяло изображая интерес. Их собственная свадьба прошла обыденно и просто, в регистратуре на Виктория-стрит. Он думал, что после секуляризации все брачные церемонии будут такими. Увы, где там!