Кен Лю – Стена Бурь (страница 144)

Так началась их дружба (или роман – Тиму не брался определить с уверенностью, что именно), которая казалась совершенно невообразимой. Танванаки каждый день приходила поговорить с пленником. Беседы иногда тянулись часами: молодые люди гуляли по полям, делясь воспоминаниями о детстве и споря о том, чей образ жизни лучше.

Танванаки позволила Тиму заглянуть в сложную культуру льуку. Он познакомился с весьма практичными способами, благодаря которым обитатели степей за долгие столетия научились полностью использовать длинношерстный скот и гаринафинов. Кости животных обращались в оружие или элементы жилищ; мех и прочные шкуры шли на изготовление одежды, укрытий и щитов; сухожилия служили нитками и веревками; из рога, сухожилий и древесины карликовых деревьев изготавливались пращи, очень мощные вопреки малым размерам; жир превращался в свечи и факелы; жилы и кожу вываривали, получая клей. Словом, ничто не пропадало зря.

По мере того как Танванаки рассказывала Тиму истории о своей родной стране и показывала, как живут ее соплеменники, приспосабливаясь к суровой окружающей среде, принц начинал видеть людей за карикатурным образом диких захватчиков.

Тиму сам был талантливым музыкантом, поэтому музыка льуку нашла в его душе особый отклик. При помощи барабанов из гаринафиньей кожи и костяных ксилофонов принцесса воссоздавала перед ним образы и звуки бескрайней степи: топот копыт тысячных стад длинношерстных буйволов, кочующих туда-сюда; полеты управляемых уверенными взмахами крыл гаринафинов и их тяжелая поступь по земле; мощь и ярость внезапных бурь и наводнений, угрожающих смыть все живое могучим потопом; небо, кажущееся более величественным и открытым, чем небо Дара, ибо там звезды ночью не затмеваются огнями чайных домов и игорных притонов; далекий горизонт, кружащий голову обещанием новых, бесконечно свежих пастбищ.

Пока Танванаки пела под аккомпанемент инструментов, Тиму, хоть и не понимал слов, улавливал мощные эмоции, тягу жить, любить и бороться вопреки всем бедам и опасностям, а также необоримую надежду на лучшее будущее. Льуку походили на гнущиеся на ветру кустарники своей родной степи: крепкие, жилистые, цепляющиеся за любой шанс, вроде редких наводнений, чтобы расцвести и расцветить унылый ландшафт всеми красками жизни.

Эта музыка мало походила на утонченные и сложные мелодии, которые сам Тиму исполнял на девятиструнной шелковой цитре или на кокосовой лютне, но тем не менее была прекрасна: не вызывало сомнений, что у льуку есть своя цивилизация, пусть и отличающаяся от цивилизации Дара, как туфовый заяц отличается от радужнохвостого дирана.

Затем как-то раз Танванаки пригласила Тиму покататься с ней на Корве.

Тиму пришел в ужас. Седло Корвы, расположенное у основания шеи гаринафинихи, возвышалось над ним, как «воронье гнездо» на корабельной мачте. А уж от того, как зверь надменно взирал на него темными, лишенными зрачков глазами, у принца подкашивались ноги. Тиму даже на лошади ездил так себе. Сама мысль покататься верхом на таком животном казалась ему верхом безумия.

– Я слышала, что твой отец плавал однажды на чешуйчатом ките, которого вы называете властелином морей?

– Мы с отцом во многом не схожи.

– К счастью, – сказала Танванаки, усмехнувшись. – Иначе почему, как ты думаешь, я выбрала тебя, а не его?

У Тиму бешено заколотилось сердце. Отчего-то слова принцессы показались ему слаще, чем тысяча похвал из уст строгого учителя Рути. Он всегда чувствовал, что разочаровал отца, однако эта удивительная девушка заставила его понять, как хорошо отличаться от своего родителя, быть самим собой.

Тиму имел мало опыта общения с женщинами. В отличие от Фиро, обожавшего пофлиртовать со служанками во дворце и иногда выдававшего себя за богатого молодого купца, чтобы наведаться в дом индиго в компании Дафиро Миро – Джиа и Рисана обе тщательно объяснили Фиро необходимость избегать скандала в императорской семье, – старший сын Куни никогда не мог заговорить с девушкой, не залившись румянцем.

Внимание со стороны Танванаки было для него сродни экзотической песне, и ему хотелось, чтобы песня эта никогда не кончалась.

Танванаки свистнула Корве. Та присела и, подобно подрубленной сосне, вытянула длинную грациозную шею вдоль поверхности земли. Наездница нежно погладила морду зверя, а затем, поставив одну ногу на гигантскую челюсть, стала подниматься, используя веки и лоб гаринафина как опору для рук и ног. Вскоре юная принцесса льуку уже стояла на огромной, как у слона, голове Корвы, держась за рога, чтобы не упасть.

– Поднимайся сюда, – скомандовала она, повернувшись.

Обливаясь потом и передвигаясь на трясущихся ногах, Тиму стал повторять действия Танванаки. Когда он поставил левую ногу на выступающую ноздрю Корвы, гаринафиниха фыркнула, и принц едва не свалился. Лихорадочно взмахивая руками и ногами, он проделал остаток пути по морде зверя, не останавливаясь до тех пор, пока не вцепился в рога.

Танванаки согнулась пополам от смеха, глядя как юноша, весь красный, мертвой хваткой вцепился в рога гаринафина.

Принцесса мягко пристыдила скакуна на языке льуку. Корва хмыкнула, издав трубный, рокочущий звук.

Затем двое молодых людей направились к седлу у основания шеи гаринафина, как если бы прогуливались по краю небольшой скалистой гряды. В то время как Танванаки шла уверенно, легкая, словно горная козочка, Тиму с опаской ступал по позвонкам зверя, торчавшим из-под шкуры, как обветренные валуны. Наконец оба добрались до сделанного из кожи и кости седла. Девушка уселась, опустив ноги по обе стороны шеи зверя и вдев их в стремена, после чего похлопала по месту позади себя.

– Садись здесь.

Тиму повиновался. Танванаки изогнулась и показала ему, как продеть ноги в поддерживающие кольца, свисающие с седла, а потом велела:

– Обхвати меня руками за талию и прижмись покрепче.

Перспектива оказаться в столь интимной позе с Танванаки смутила юношу.

– Я… не думаю, что это необходимо, – промямлил он.

– Что, я плохо пахну? – Принцесса подняла левую руку и принюхалась. – Вроде бы только сегодня утром приняла ванну с цветами османтуса и коровьим молоком. – Она нахмурилась. – Только не говори, что до сих пор веришь в глупые россказни про мой народ. Естественно, когда мы только-только сошли с городов-кораблей, от нас наверняка ужасно воняло, но это лишь потому, что нам едва-едва хватало воды для питья самим, а также для скота и гаринафинов.

– Нет-нет! – горячо заверил ее принц, замахав руками. – Ты пахнешь… просто чудесно.

Посещая Тиму, Танванаки почти всегда одевалась на манер благородной дамы из Дара, в платье с обтягивающим верхом, подчеркивающим бюст, и свободно ниспадающими вокруг рук и ног складками шелка, а волосы убирала в изысканную прическу, больше подходящую женщине, которая проводит целые дни в будуаре, а не на поле боя.

Тиму нравилось, как она выглядит: контраст между экзотическими чертами лица и привычным стилем одежды всегда вызывал прилив крови к его щекам… и прочим местам. С течением времени Танванаки как будто все больше перенимала повадки его соотечественниц, включая ванны с цветками османтуса.

– Тогда в чем дело?

– Кон Фиджи… хм… писал, что лучше мужчине и женщине не касаться друг друга, если они не женаты, иначе им на ум приходят разные нечистые мысли, заставляющие уклоняться с пути добродетели.

Танванаки разочарованно вздохнула:

– Видно, дурак был этот Кон Фиджи. Ладно, поступай как хочешь. Но если свалишься, я не уверена, что Корве достанет проворства подхватить тебя.

Она легонько пнула Корву в основание шеи, и зверь отозвался тем, что поднялся и стал выпрямлять шею, пока та снова не вознеслась ввысь, словно мачта. Тиму тут же испуганно обхватил Танванаки за талию.

– Нет нужды давить так сильно! – охнула принцесса. – Ты меня задушить хочешь?

Юноша немного ослабил хватку. Ощущение, которое он испытывал, обнимая Танванаки и прижимаясь грудью к ее спине, было неописуемо чудесным. Принц вдыхал аромат османтуса, исходящий от ее волос. Ему хотелось, чтобы этот чудесный миг никогда не кончался.

Танванаки приложила рупор к шее гаринафина.

– Поехали, Корва, – проговорила она на языке льуку. – Двигайся потихоньку и ровно. Наш гость не привык летать без помощи всяких механических несуразностей.

Корва застонала, подтверждая, что поняла, потом раскинула крылья и начала разбег. Топот когтистых лап по земле был оглушительным, а от хлопающих крыльев словно бы поднялся тайфун. Земля внизу проносилась стремительнее, чем во время скачки на самой быстрой лошади, и Тиму закрыл глаза, чтобы не смотреть.

А потом вдруг в один миг ритмичный громкий топот гаринафина прекратился с легким рывком, и Тиму ощутил, что высота плавно, постепенно изменяется. Он продолжал зажмуривать глаза и прижался плечом к спине Танванаки, наслаждаясь теплом тела девушки и ощущением ее волос, щекочущих ему лицо.

– Гляди, – сказала принцесса. Голос ее звучал глухо, как если бы она обращалась скорее к себе, чем к нему. – Мне никогда не надоест это зрелище. Воистину эта страна благословлена Все-Отцом, Пра-Матерью и их детьми.

Тиму боязливо открыл глаза. Далеко внизу расстилались поля Руи, как будто они скользили над одеялом, сшитым из лоскутков разноцветной материи. Иные квадратики были темными, ярко-зелеными, указывая на сочную зелень овощей и траву, другие – красными от сорго, поспевающего в конце лета. Встречались также голые и коричневые участки, там, где трава и колосья были срезаны и сушилось сено.