Кен Лю – Говорящие кости (страница 79)
Однако при записи слов адюанского языка буквами зиндари возникала противоположная картина: текст получался невероятно примитивным. Истории, в детстве казавшиеся Дзен-Каре исполненными магии, будучи записаны, утрачивали всякий намек на волшебство.
Вот взять, например, историю Ксины, Девушки Таро. Родилась она… эх… из таро. Жил-был один селянин. Его звали Вулувено, и… хм… у него была делянка таро. Делянка таро была не слишком большая…
Жалкие буквы алфавита зиндари, заточенные в квадратики клеток-слов, не способны были передать улыбки на морщинистом лице бабушки или блеска глаз рассказчицы, не могли воссоздать движений ее рук в воздухе, благодаря которым слушатели, как наяву, представляли себе размер и форму волшебного клубня таро, лопнувшего, чтобы дать жизнь будущей великой воительнице. Живые образы, наполнявшие повествование бабушки, выглядели на странице куклами из картона. Могучий крубен из устных сказаний, претерпев транскрипцию, превращался в скелет, настолько безжизненный, что ей самой стыдно было перечитывать написанное.
Лишь оказавшись вдали от Дара, Дзен-Кара осознала, сколь глубока ее любовь к родным островам.
Никогда еще не ощущала она так остро пропасть между письменной и устной речью. Благодаря незаурядному аналитическому уму Дзен-Кара отчетливо понимала разницу в восприятии на письме классического ано и простонародного адюанского. Классический ано, будучи языком в первую очередь литературным, редко звучал в устной речи без отрыва от текста. Даже слушая стихи, аудитория представляла себе логограммы на воображаемом свитке. Этот язык тысячу с лишним лет развивался, адаптируясь к жизни на письме, и преуспел настолько, что некоторые из его конструкций стало невозможно передать средствами только устной речи.
Никакой автор Дара не писал в одиночестве – даже в уединенной горной хижине его творчество всегда вело безмолвный диалог с текстами, которые уже сочинили до него и сочинят после. Никакой читатель Дара не читал в одиночестве – даже в глухой кабинке библиотеки он извлекал из прочитанного смысл, опираясь на тысячи тысяч иных текстов, определяющих его ожидания и формирующих модель идеальной прозы. В голове у него тихо звучали оценивающие голоса, как чуть слышные, так и весьма решительные, он вникал в плотно расположенные абзацы, проводя по ним не только глазами, но и пальцем: логограмма за логограммой, строчка за строчкой, угадывая аллюзии, расшифровывая неологизмы, улыбаясь графическим каламбурам, соединяя переносы стихотворных строф. Техники создания прекрасной прозы и поэзии, которые Дзен-Кара так любила, оттачивались многими поколениями совместного труда писателей и читателей – так великий дворец возводится веками, кирпичик за кирпичиком.
Разве можно ожидать от адюанского языка, еще только-только переходящего от устной речи к письменности, столь же богатого арсенала литературных форм, моделей и метаструктур, способных передать всю его красоту? Дзен-Кара сильно сомневалась, что подобную задачу можно решить за пять лет: да тут и пяти поколений окажется недостаточно.
Она поделилась своими соображениями с родственниками, учившимися в Дара до нее.
– С какой стати нам вообще записывать древние истории? – спросил ее старший брат.
– Чтобы их не забыли, – ответила Дзен-Кара, ошарашенная подобным вопросом.
– Эге, да ты говоришь как одна из
Дзен-Кара поняла, что та имеет в виду, и лицо у нее вспыхнуло.
– Неправда. В наших историях есть красота, и я не хочу оставить их на произвол судьбы, нельзя передавать легенды из поколения в поколение, доверяясь лишь изменчивой памяти. Предки оставили нам петроглифы на горах, но сейчас даже старейшие из шаманов не понимают толком их значения. Если уж народ Дара изобрел способ сохранять любовь и красоту сквозь время, то что плохого в том, чтобы и мы тоже овладели этим искусством?
– Но зачем нам учиться писать как они? – поинтересовалась старшая сестра. – Почему ты подводишь наши истории под их стандарты? Если хочешь писать, то пиши слова так, как они произносятся.
– В Дара пишут, чтобы снискать одобрение критиков, – заметил старший брат. – Мы же рассказываем наши истории ради собственного удовольствия.
Дзен-Кара попробовала взглянуть на ситуацию с их точки зрения. Нет ли в транскрибированных устных легендах адюан суровой красоты, прямой и бесхитростной, которой не найти в литературе Дара? Не появляется ли прозрачность выражений, когда переносишь живые звуки на письмо, которое, вкупе с воспитанными в культуре устной речи читателями, возрождает связь между восторженной публикой и сказителем, говорящим прямо от сердца? Не призвано ли все это достичь той же цели, что и близость, возникающая между писателями и читателями Дара, когда те играют в прятки в лабиринте тысячелетней литературной традиции?
Стыдиться транскрипции устных историй адюан, сравнивая ее с пестрым ковром логограмм ано, – это то же самое, что выказывать пренебрежение к полету орла в сравнении с гордой поступью павлина или высмеивать невзыскательное толченое таро с кусочками рыбы на фоне роскошного банкета Дара. Просто это два разных вида красоты, каждый из которых удовлетворяет вкус своего народа.
Тем не менее Дзен-Кара пыталась понять, не являются ли эти многочисленные контрасты между Тан-Адю и Дара – простота против изощренности, прямота против софистики, искренность против общения из-под маски – просто игрой, основанной на суждениях дара относительно адюан? Не подчиняется ли она на свой лад суждению о существовании непреодолимых различий между так называемыми «адюанским» и «дарианским» складами ума – постулату, истинность которого даже не подвергается сомнению среди образованных дара? В чем же тогда решительное отличие самой Дзен-Кары от столь презираемых ею угодливых «профессиональных адюан»?
Противоречие заключалось в том, что, хотя сердце ее билось в одном ритме с адюанскими историями, ум, однако, тяготел к красоте выражений классического ано. Вместо того чтобы попробовать записать древние сказания буквами алфавита зиндари, она попыталась перевести их на классический ано, а затем изложить перевод при помощи логограмм. Тут ей наконец стали доступны все возможности изученной в Дара литературной композиции: визуальные каламбуры, искрящиеся метафоры, сочные гиперболы, восемьдесят один риторический троп, сорок девять расширенных идиом… Занимаясь этой работой, Дзен-Кара прекрасно отдавала себе отчет в иронии ситуации. Чтобы записать истории предков на уровне, достойном ее любви к ним, приходилось прибегать к отсылкам к героям другой культуры, использовать язык, на котором ее предки никогда не говорили, переплавлять богов своего народа по образу и подобию чужеземных.
Так или иначе, записать все на классическом ано Дзен-Каре не удалось. Было много фрагментов, где этому языку не хватало точного слова, уместной фразы, верного элемента, способного безошибочно провести корабль читателя в нужный порт через бескрайнее море, полное смысловых мелей. Опыт ее предков, равно как и ее собственный, невозможно было передать посредством классического ано, не внося изменений.
И она их внесла. Дзен-Кара вписывала в колонки классического ано новые логограммы или втиснутые в пространство слов-квадратов подвергнутые транскрипции адюанские слова и выражения. Она заимствовала и крала, осторожно вклинивала и решительно вбивала, раздирала на части и склеивала заново – и наконец изобрела алфавит, состоящий из смеси букв зиндари, передающих адюанские звуки, и логограмм, призванных обозначать нечто новое. Девушка рассматривала это как первый шаг на длинном пути к созданию подлинной и полноценной адюанской
Перевод был таким же неизбежным этапом в переходе ее народа от устного народного творчества к литературному, как и ее собственный переезд с Тан-Адю в Дара.
– Что ты там такое пишешь? – со смехом спросила старшая сестра. – Это же не адюанский и не дара, ни рыба ни мясо.
– Мы специально ездили в Дара, чтобы вернуть наших богов, – сказал старший брат. Вид у него был одновременно смущенный и разочарованный. – Я думал, что ты намерена записать наши истории так, чтобы никто не смог отнять их у нас, а не превратить Тан-Адю в подобие Большого острова.
Меланхолия окутала сердце Дзен-Кары, как падающие осенние листья покрывают землю. Она вовсе не пыталась превратить Тан-Адю в подобие Дара, но стремилась показать красоту родной страны в красках, которые научилась видеть другими глазами, заложить фундамент будущей адюанской литературы на камнях, позаимствованных на других островах, сохранить навеки древние истории и богов Тан-Адю.
Ведь Тан-Адю
– Какая разница, если шаманы назовут богов другими именами? – бросил беспечно старший брат. – Что за беда, если людям хочется иметь больше разноцветной одежды и прочной посуды? Дух Тан-Адю никуда не денется.
Старшие братья и сестры Дзен-Кары, как родные, так и двоюродные, довольствовались торговлей с Большим островом и Волчьей Лапой, выступали в качестве переводчиков и использовали полученные в Дара знания как инструмент, вроде металлической лопаты или поднимающего воду винта. Им было невдомек, что нельзя заимствовать материальную культуру другого народа, не позаимствовав также дух ее создателей, и что текущий период видимого равновесия только маскирует зреющий кризис веры. Они не понимали, что, если перед ними стоит задача сохранить дух Тан-Адю, необходимо осуществить кардинальные перемены, прибегнуть к фундаментальной трансформации.