Кен Лю – Говорящие кости (страница 204)
– С какой стати мы должны писать для машин, вместо того чтобы научить машины читать подобно людям? – перебила его в этот миг Рати.
Они переглянулись и разразились хохотом, распознав друг в друге родственную душу изобретательного лентяя.
– Тогда как найти более
– Нужно научить машину читать, – ответила Рати.
Сото и Фара посмотрели на нее так, словно бы старая изобретательница сошла с ума. Даже Саво не видел способа сделать это.
Но Рати продолжила, бормоча себе под нос:
– Вот если бы глаз из окулиума мог видеть больше, чем простой луч света…
Чтобы скоротать время в уединенной усадьбе на берегу Луто, Фара занялась садоводством.
Обрезая куст приморских роз, она заметила, как тяжелый шмель ползает по цветку одуванчика у нее под ногами. Насекомое было таким крупным, что тонкий стебель растения не мог его удержать и опасно сгибался, когда шмель переползал с одной стороны на другую, отчаянно хватаясь лапками за цветок, – так пьяный матрос держится за мачту или тиран цепляется за трон.
Фару эта картина рассмешила. Она решила использовать этот образ как рисунок для шали, которую вязала. Вечерами становилось прохладно, и ей требовалось что-нибудь теплое. К тому же вязание отвлекало ее от переживаний за Фиро. Забавная картинка будет кстати, рассудила принцесса. Пока она работала в саду над эскизом, из дома появились Рати и Саво, оба с красными от недосыпа глазами. Они проработали над пишущей машиной всю ночь и теперь собирались позавтракать в саду.
Взяв тарелку горячей каши, сдобренной дикорастущими овощами и маринованными гусеницами, Саво подошел к Фаре.
– Над чем работаешь? – спросил он.
Девушка показала ему. Она начала с наброска со шмелем-переростком на одуванчике. Затем нанесла на лист тонкой прозрачной бумаги решетку с миниатюрными ячейками и наложила ее поверх эскиза, чтобы преобразовать рисунок в мозаику из черно-белых квадратиков.
– Зачем ты это делаешь? – спросил озадаченный Саво. – Первоначальный эскиз был намного красивее.
– Так может говорить только тот, кто никогда не вязал, – возразила ему Фара. – Мне нужен шаблон для вязания.
Она пояснила, что каждый квадратик обозначает стежок, узелок или петлю и что, работая вот так, делая по квадрату зараз, она переводит картинку на язык перемещения нити.
– Какой забавный способ видеть мир, – промолвил Саво.
Он опустился на колени, чтобы рассмотреть решетку, и восхитился тем, как ловко Фара отображает толщину, изгибы и тени при помощи черно-белых квадратов.
– Мне кажется, все художники стремятся найти новые способы видеть мир, – заметила девушка. – Госпожа Мира видела Гегемона в абстрактных геометрических фигурах и смогла передать суть его духа через смелые стежки своей вышивки. Художники-математики из государств Тиро открыли мир, наблюдаемый через глазок затемненной комнаты, именуемой камера-обскура, и таким образом изобрели метод создавать иллюзию глубины на плоской странице. Мужчины и женщины былых поколений научились визуализировать мир в виде решетки цветных узелков, и в результате мы обрели красивые свитеры, шали и орнамент древней Ксаны.
Рати, покончив с кашей, присоединилась к молодой паре. Заинтригованные механики стали наблюдать за тем, как Фара при помощи кусочка угля медленно заполняет решетку. Когда она добралась до глаз шмеля, возникла небольшая заминка.
– Забавно, – сказала принцесса. – Мне иногда кажется, что шмель видит мир как вышивальщик. У него такие странные глаза: они словно бы состоят из множества долек.
– Если верить зоологам из Императорской академии, каждая такая долька, по сути, есть маленький глаз, – заметила Рати. Ей смутно припомнилось, как Кисли Пэро рассказывала что-то про «составные глаза» пчел.
Фара кивнула:
– Если так, то каждый миниатюрный глаз видит, наверное, мир как точки света и цвета, а потом это все сливается с точками из всех остальных глаз, чтобы получилась полная картина.
– Какое любопытное наблюдение! – воскликнула Рати. – Хотя мне кажется, что каждый из этих маленьких глаз похож на отверстие в… – Не договорив, она вдруг пристально воззрилась на рисунок, возникающий под угольком Фары.
– Что стряслось? – спросил обеспокоенный Саво.
Рати вскинула руку, давая молодым людям понять, что ей нужно подумать. На лице ее отображалось нечто среднее между смятением и восторгом. Потом она рассмеялась и издала победный клич.
– С вами… все хорошо? – осведомилась Фара. И обратилась к Саво: – Ты в самом деле думаешь, что можно позволять мастеру Рати работать допоздна?
– Нет-нет, со мной все прекрасно! И даже еще лучше – просто восхитительно! – вскричала Рати. – Ах, принцесса Фара, мы еще сделаем из вас отличного инженера!
Ветер вращал большую мельницу.
Подобная конструкция, издавна использовавшаяся в Гане, была усовершенствована имперскими учеными: крылья мельницы автоматически разворачивались к ветру и вращались с ровной скоростью, вне зависимости от силы воздушного потока.
Рати с подчеркнутой торжественностью переключила рычаг у подножия мельницы. Червячная передача переместилась, задействовав простаивавшую до того группу шестерней, после чего с низким гудением, наводящим на мысль о рое пчел, ожил массивный шелкокрапинный генератор, рассылая по проводам во все стороны незримую силу, и до отказа забитый машинами двор пробудился к действию.
Саво и Рати были наконец готовы продемонстрировать Сото и Фаре свое изобретение.
В восточном конце двора начала наматываться на катушку длинная узкая полоса лакированного шелка. Тщательно нанесенная на ткань комбинация отверстий, считываемая гребнем с выступающими шипами, давала указания десяти отдельным пишущим машинам, которые зажужжали и защелкали параллельно, приводимые в действие шелкокрапинной силой.
Большой резервуар с воском располагался над писчими ножами и немного впереди них. Рати обратила внимание зрителей на блестящие изогнутые зеркала. Они были расставлены по кругу, собирая солнечные лучи и направляя их на резервуар, чтобы растопить воск.
– Вероятно, это лучшее блюдо, выходившее когда-либо из вашей солнечной печи, – сострила Фара. – По крайней мере, если говорить о трапезе для ума.
По мере того как резервуар перемещался туда-сюда, расплавленный воск стекал через десять краников в виде густых тестообразных капель на десять размотанных свитков шелка. Помещенные под ткань кубики льда и приводимые в действие шелкокрапинной силой вентиляторы, расставленные по бокам, мгновенно превращали воск в твердые блоки, пригодные для того, чтобы их резать.
– Воск следует охлаждать быстро, потому что пишущие машины намного проворнее людей, даже работающих на пишущих цитрах, – пояснила Рати.
Десять наборов писчих ножей, действуя как миниатюрная копия танцоров с мечами из Кокру, рассекали воздух и кромсали застывшие восковые блоки. Они резали, рубили, закругляли края, разглаживали поверхность, сверлили и строгали – и под ними возникали аккуратные колонки логограмм ано, в точности воспроизводя неповторимый почерк госпожи Сото Цзинду.
– Самое странное в мире чувство, – пробормотала Сото, – видеть, как начертанные словно бы тобой символы выходят из-под ножа призрачного писца. Нет, вы только посмотрите на них: при таком темпе работы машина закончит книгу уже к полудню!
Фара, Саво и даже Рати Йера были в равной степени заворожены движением пишущих машин, оказывающих на зрителей просто гипнотическое действие.
– А помнишь, как одновременно работали несколько кулинарных автоматов на кухне «Великолепной вазы» в тот вечер, когда весь персонал разбежался, а нам пришлось обслуживать множество гостей? – прошептала Фара.
Саво сжал ее руку.
– Хотел бы я, чтобы мастер Надзу Тей это видела, – проговорил он. – Моя наставница всегда мечтала, чтобы я осознал ценность каллиграфии. Думаю, она бы немало повеселилась, указывая, что эти машины пишут красивее меня.
– Жаль, что здесь нет Дзоми, – печально промолвила Фара. Тут ей в голову пришла новая мысль, и она взволнованно обратилась к Саво. – Скажи, ты ведь можешь настроить машину так, чтобы она писала стандартным канцелярским шрифтом, лишенным признаков личности?
Молодой человек кивнул:
– Да, могу. Но зачем тебе это нужно?
– Если ты сделаешь сотни пишущих цитр, настроишь их все на один почерк и научишь всех участников Великой экзаменации пользоваться ими…
– Да, ты права, – подхватила госпожа Сото. – Дзоми такая идея наверняка бы очень понравилась.
Дзоми Кидосу всегда стремилась к тому, чтобы работы участников имперских экзаменов оценивались объективно. Однако соискатели, которым благодаря деньгам или везению (как и самой Дзоми) посчастливилось учиться у лучших мастеров каллиграфии, получали естественное преимущество. Но при использовании пишущих цитр, настроенных на один, стандартизированный почерк, участники испытания смогут выдвинуться только за счет идей, – это стало бы очередным шагом к честным экзаменам, к которым так стремилась секретарь предусмотрительности.
Поскольку разговор ушел в сторону, Рати Йера сочла нужным вмешаться.
– Ну а теперь, когда вы достаточно налюбовались на пишущую часть изобретения, – гордо возвестила она, – давайте уделим внимание части