Кен Лю – Говорящие кости (страница 138)

Согласно наиболее распространенным среди льуку легендам, Торьояна родился в незапамятные времена и обрел целительные силы, разбив врагов и омыв руки в их крови. Выказываемое им милосердие было весьма специфическим, так сказать, приспособленным под боевые нужды: предать смерти без мучений достойного врага; обратить женщин и детей в рабство вместо того, чтобы перебить их; изувечить и отправить в изгнание опального тана, а не вырезать ему сердце.

Торьояна Миролюбивый, напротив, воспринимался как совсем иное божество. Со временем культ пацифизма ослабел и растерял приверженцев, хотя число последних, как правило, увеличивалось после очередной большой войны в степи, когда выжившие искали сил и утешения у бога, понимавшего, какую невыразимую боль от потери близких в беспристрастной спирали мести они испытывают.

Но военных вождей и старших шаманов подобная трактовка не устраивала. Племя, поощрявшее культ Торьояны Миролюбивого и позволявшее ему невозбранно распространяться среди старейшин, танов, наро-вотанов, наро, кулеков и детей, обрекало себя на истребление в следующей войне. В степи пацифизм означал коллективное самоубийство.

Посему вожди и шаманы обращались с последователями Торьояны Миролюбивого как с жертвами некоей заразной смертельной болезни. Танто-льу-наро, или «воины, не ведущие войн», лишались всего имущества и изгонялись из родного племени. Бездомные бродяги держались вместе и жили за счет милостыни и подаяния. От расправы их защищало только суеверие: считалось, что бесприютные тени убитых сородичей навлекают несчастье на охотничьи угодья племени.

После объединения рассеянных степных племен под властью таких могущественных вождей, как Нобо Арагоз или Толурору Роатан, танто-льу-наро стали подвергаться еще более суровым преследованиям. Тех, у кого находили талисманы или амулеты Торьояны Миролюбивого (к ним относились, например, куколки из корня травы императы или фигурки с ножками-палочками), били, клеймили шрамами на лице, а затем изгоняли, зачастую изъяв у родителей маленьких детей. Тех же, кто вербовал сторонников этого бога или проповедовал пацифизм, зачастую казнили на месте как предателей.

Тем не менее даже среди племен льуку, чья жизнь под властью пэкьу Тенрьо и его преемников была строго регламентирована, этот культ втайне существовал.

Стоит отметить, что большинство тех, кто сочувствовал пацифистам или находил утешение в догмах культа Торьояны Миролюбивого, все же не осмеливались присоединиться к бродягам. Отказ от оружия и любых насильственных действий означал также отказ от охоты и забоя скота и переход на рацион, состоявший исключительно из корней, ягод и диких фруктов: подобную перспективу даже бедные кулеки находили отвратительной. (Неслучайно мятежники-агоны в долине Кири отказывались от растительной пищи дара, ибо, по их мнению, таким образом можно было превратиться в танто-льу-наро.) Ну и уж тем более странно было бы ожидать, что наро высокого ранга, обладатели больших стад, отар и захваченных на войне рабов, вдруг возьмут и добровольно отрекутся от всех благ, которые обеспечивает им общественный статус.

В результате сочувствующие культу потихоньку снабжали бродячие ватаги танто-льу-наро едой и втайне молились Торьояне Миролюбивому, но сами при этом продолжали охотиться и воевать. Вот так Ку Куротен и подобные ему, вопреки неприятию в душе военной политики пэкьу, оказались в числе участников экспедиции Тенрьо к берегам Дара.

– Мне казалось, что я сумею примирить свою веру с мечтой пэкьу-вотана о лучшем будущем, – произнес настоятель. Взгляд его при этом был устремлен куда-то вдаль. – Но то, чего от нас потребовали на деле… Меня отправили усмирять одну деревню на Руи. В короткой схватке, в которой отдал жизнь мой старший сын, наш отряд одолел мятежников. Сражавшиеся против нас крестьяне либо погибли, либо сложили оружие, прося пощады, тогда как остальные селяне, слишком перепуганные, даже чтобы говорить или плакать, тихонько сбились в кучу, словно овцы зимой. Я прижимал к груди тело сына, сердце и руки мои сочились кровью.

Я молча смотрел, как наши воины приближаются к уцелевшим жителям деревни, дабы исполнить приказ пэкьу-вотана. Пока мужчины из моего отряда насиловали туземок, женщины раскроили черепа всем местным детям, чтобы здешние обитатели взращивали только наше семя. Не слышалось ни душераздирающих криков, ни воплей негодования. Звуки, которые доносились до меня, были стократ страшнее: смачное чавканье разбиваемой кости и животный скулеж людей, чей парализованный страхом ум утратил последнюю надежду.

Перед тем как отправить нас на задание, пэкьу-вотан напомнил всем о зверствах, совершенных адмиралом Критой в Укьу, о коварстве Луана Цзиа, о наших братьях и сестрах, погибших ради того, чтобы завоевать льуку плацдарм в новом мире. Снова и снова прокручивал я в голове слова пэкьу-вотана, чтобы заглушить эти жуткие звуки вокруг: «Мы пришли, чтобы отомстить и обрести свободу, мы обязаны обеспечить лучшее будущее для детей льуку».

Но все впустую. Месть нисколько не прельщала меня. Чего мне на самом деле хотелось, так это чтобы мой сын был жив. Однако никто не мог исполнить мое желание: ни наши воины, ни враги, ни пэкьу-вотан, ни даже сами боги.

Тело моего мальчика уже остыло, я был не в силах изменить реальность, так какой смысл вершить месть? Внезапно в голове у меня раздался голос, которого я никогда не слышал прежде, голос глубокий и всеобъемлющий, словно море: «В мире и без того уже предостаточно страданий».

Я посмотрел на своего погибшего ребенка, а затем на свои окровавленные руки и понял, что никогда уже не смогу отмыть их и вновь почувствовать себя чистым. На какое будущее обрекаем мы своих детей, поступая подобным образом?

Однако я оказался малодушным и не увидел пути избавления. Я лишь поклялся, что сам впредь стану причинять как можно меньше страданий, и разбил свой костяной топор, ударив им несколько раз о твердую стенку утеса. С этого дня я делал все, что мог, дабы избегать участия в битвах. Перекрывая себе дорогу к повышению по службе, обреченный выносить презрительные взгляды товарищей-танов, я просил давать мне поручения вроде спасения раненых льуку с поля боя, защиты старых и немощных сородичей или охраны пленников вдали от передовой.

Но потом Куни Гару вторгся в Укьу-Тааса, чтобы отомстить за своих, а пэкьу-вотан, в свою очередь, пошел войной на Большой остров. У меня не было иного выбора, кроме как присоединиться к флоту льуку. Во время сражения в заливе Затин горящий воздушный корабль упал на наше судно. Пытаясь избежать смерти, я прыгнул в море, получил удар обломком рангоута по голове и лишился сознания.

Придя в себя, я обнаружил, что оказался один на пустынном берегу Римы. Не зная, что можно предпринять, я отправился вглубь страны, избегая местных и воруя еду, пока, еле живой от голода и холода, не очутился в здешних горах и не увидел этот храм.

Тот самый, похожий на морской прибой, голос в голове у меня снова произнес: «В мире и без того уже предостаточно страданий».

Я понял, что это знак свыше. Я добрел до ворот храма и постучался, готовый принять любую судьбу, на которую обрекут меня его обитатели.

«Ну и ну, – подумал Саво. – А ведь имя Кинри, которым нарекла меня мастер Надзу Тей, тоже переводится как „знак свыше“. Вот так совпадение!»

– И они приняли тебя, – прошептал молодой человек. – В точности как ты потом принял меня.

Настоятель Сломанный Топор кивнул:

– Монахи и монахини выходили меня. Я узнал, что храм этот посвящен Руфидзо, покровителю Фасы, местному богу здоровья и пастбищ, а они называют себя исцелистами. Но их ви`дение божества отличается от официально принятой трактовки. Власти Дара часто преследовали исцелистов как еретиков.

– Почему? – спросил Саво.

Настоятель вздохнул:

– Эта история простая и сложная одновременно.

Общеизвестно, что не существует веры или религиозного течения (как бы далеки ни были они от дел мирских), полностью свободных от соприкосновения с властями предержащими. В эпоху Тиро правители разных государств поддерживали поклонение местным божествам, видя в этом средство для укрепления своей власти. Высокопоставленные священники и настоятели монастырей часто появлялись при дворе и всячески поддерживали светские власти, за что получали величественные храмы, земельные наделы и привилегии для клира.

Завоевание императором Мапидэрэ Шести государств Тиро не только сильно проредило ряды древней знати, но и разрушило на завоеванных территориях сложившуюся церковную иерархию. Мапидэрэ объявил бога Киджи, покровителя Ксаны, первым среди равных. Что же касается служивших иным богам священников и монахов, то тех, кто смирился с официальной позицией, оставили на местах или даже возвысили, тогда как сопротивляющихся подвергли гонениям.

Неудивительно, что в таких условиях мятежные крестьяне, опальная знать и ущемленное в своих интересах духовенство, ранее зачастую противоборствующие друг с другом, поневоле стали союзниками. И дело не только в религиозной оппозиции правлению Ксаны, все оказалось гораздо сложнее.

Руфидзо был богом врачевания, однако догматы его веры, строившиеся на вольном применении медицинских метафор, можно было трактовать гораздо шире. По традиции низшее сословие храмовых жрецов и братия посвященных Руфидзо монастырей полагали частью своего религиозного служения овладение навыками целительства и совершенствование оных.