Кен Фоллетт – Гибель гигантов (страница 23)

Прошел полдень, но никто не уходил: боялись пропустить царя. Григорий попытался отъесть кусочек от буханки на столе, но получил подзатыльник. Правда, мать вынесла ему в горшке холодной каши.

Григорий точно не знал, кто такой этот царь. В церкви о нем часто говорили, будто он любит всех крестьян, бодрствует, когда они спят, — так что он, видно, был где-то рядом с апостолом Петром, Иисусом Христом и архангелом Гавриилом. Интересно, думал Григорий, есть ли у него крылья и терновый венец или только расшитый зипун, как у деревенского старосты. Все равно было понятно, что счастливы будут те, кто его увидит.

Близился вечер, когда вдали появилось облако пыли. Григорий почувствовал, как дрожит под ногами земля, и скоро услышал топот копыт. Крестьяне опустились на колени, Григорий — тоже, рядом с бабушкой. Старшие пали ниц, лицом в грязь, как когда приезжали князь Андрей с княжной Би.

Показались всадники, а за ними — закрытая карета, запряженная четверкой лошадей. Лошади были большие, Григорий никогда таких не видел, и неслись со страшной скоростью, их бока блестели от пота, удила в пене. Люди, поняв, что их сейчас растопчут, бросились врассыпную. Григорий в ужасе закричал, но его голос потонул в шуме и грохоте. Когда карета неслась мимо, отец Григория крикнул: «Живи и здравствуй, царь наш батюшка!»

К концу этой фразы карета уже выезжала из деревни. Пассажиров Григорий не увидел. Он понял, что упустил долгожданное счастье, и горько заплакал.

Мать взяла со стола хлеб, отломила краюху и дала ему. Это его немного утешило.

В семь вечера, когда смена на Путиловском заводе заканчивалась, Левка обычно отправлялся играть в карты с дружками или выпивать со сговорчивыми подружками. Григорий посещал собрания: лекции по атеизму, семинары, проводимые социалистами, народные чтения с волшебным фонарем, на которых показывали картины дальних стран, поэтические вечера. Но сегодня идти было некуда. Пойдет он домой, приготовит ужин, оставит Левке на плите, — пусть ест, когда вернется, — и ляжет пораньше спать.

Завод находился на южной окраине Санкт-Петербурга, его трубы и ангары далеко раскинулись вдоль берега Балтийского моря. Множество рабочих жили на территории завода, кто в бараках, а кто устраивался на ночлег прямо у станка. Потому-то и бегало вокруг столько детворы.

В социалистическом обществе, был уверен Григорий, дома для рабочих будут строить одновременно с заводом. А пока тысячам людей было негде жить. Григорию хорошо платили, но он мог себе позволить только комнату в получасе ходьбы от завода. Он знал, что в Буффало у рабочих есть водопровод и электричество. Говорили, что у некоторых — и телефон, но это казалось ему нелепым, все равно что утверждать, будто улицы там мостят золотом.

Встреча с княжной Би словно вернула его в детство. Пробираясь по обледеневшим улицам, он не мог не думать о деревянной избенке, где они жили; он видел красный угол с иконами, а напротив — лавку, где спал, бок о бок с козой или теленком. Наиболее отчетливо он вспоминал то, чего в то время и не замечал: запах. Пахло печкой, животными, лучиной и табаком-самосадом, что курил отец, сворачивая «козьи ножки». Окна были из слюды, а щели проложены тряпьем, чтобы не так дуло. В избе душно…

Но воспоминания его были прерваны. В круге света уличного фонаря городовой остановил молодую женщину. По ее простой одежде и манере повязывать платок можно было сказать, что она совсем недавно из деревни. На первый взгляд Григорий дал ей лет шестнадцать — столько было и ему, когда они с Левкой остались одни.

Коренастый городовой что-то сказал и потрепал девчонку по щеке. Она отшатнулась, и тот засмеялся. Григорий вспомнил, как плохо приходилось ему, шестнадцатилетнему сироте, как обижал его всякий, имевший хоть какую-то власть. Ему стало нестерпимо жаль беззащитную девочку. Вопреки здравому смыслу, он подошел и, чтобы хоть что-то сказать, произнес:

— Если вы ищете Путиловский завод, я могу вас проводить.

Коренастый городовой рассмеялся:

— Проваливай-ка подобру-поздорову.

Григорий его не боялся. Он был высок и силен, его закалил тяжелый труд. С детства он участвовал в уличных драках, и за все эти годы ни разу не был побит. И Левка был такой же.

— Я работаю на заводе мастером, — сказал он девчонке. — Если нужна работа, могу тебе помочь.

Она взглянула на него с благодарностью.

— Подумаешь, мастер! — сказал городовой и взглянул Григорию в глаза. В желтом свете уличного керосинового фонаря Григорий узнал это круглое лицо с выражением тупой враждебности. Сердце у Григория сжалось. Было чистым безумием затевать драку с городовым — но он уже не мог дать задний ход.

Девушка заговорила, и по голосу ей можно было дать скорее двадцать, чем шестнадцать.

— Спасибо, я пойду с вами, — сказала она Григорию. Он увидел, что она хорошенькая, с изящными чертами лица и большим, чувственным ртом.

Григорий огляделся. Вот незадача, вокруг никого не было: он вышел с завода на несколько минут позже, переждав толчею после конца смены. Он понимал, что надо бы сдать назад, но не мог бросить девчонку.

— Идемте, я отведу вас к начальнику, — сказал он, хотя на самом деле все начальство давно ушло.

— Она пойдет со мной, правда, Катерина? — рявкнул городовой, грубо схватив ее за руку. Катерина вырвалась.

— Уберите свои грязные руки! — взвизгнула она.

Удивительно быстро и точно тот ударил ее кулаком по губам. Она вскрикнула, из губы пошла кровь.

Григорий разозлился, шагнул к городовому и сильно толкнул. Тот зашатался и упал на одно колено. Григорий обернулся к плачущей Катерине.

— Беги, живо! — крикнул он, и тут его сильно ударили по затылку. Он упал на колени, от мучительной боли потемнело в глазах, но сознания он не потерял.

Он видел, как Катерина бросилась было бежать, но городовой нагнал ее, поставил подножку, а когда девушка упала, ударил ногой.

Со стороны завода к ним приближалось авто. Под фонарем машина резко затормозила.

В два огромных шага Григорий очутился рядом с городовым, оттащил от Катерины и удерживал, несмотря на то, что тот вырывался.

Дверца авто распахнулась, и из него выскочил американец из Буффало. На его лице читалась ярость.

— Что здесь происходит?! — воскликнул он, обращаясь к городовому. — Почему вы избиваете беспомощную женщину?

Повезло, подумал Григорий. Только иностранец может возмутиться, увидев, как городовой бьет крестьянку.

За спиной Дьюара вырос силуэт Канина, начальника Григория.

— Пешков, отпустите его, — сказал он.

Григорий разжал руки, городовой злобно произнес:

— Так ты Пешков? Я тебе припомню!

Катерина со стоном поднялась на колени. Дьюар помог ей встать.

— Вам очень плохо, сударыня? — спросил он.

Канин неловко опустил глаза. Ни один русский не был бы так любезен с простой крестьянкой.

Из машины послышался голос графини — княжны Би. Та говорила по-английски, раздраженно и нетерпеливо.

Григорий обратился к Дьюару:

— Сударь, если позволите, я отведу эту женщину в больницу.

Дьюар взглянул на Катерину:

— А вы, сударыня, согласны?

— Да, — сказала она, едва шевеля окровавленными губами.

Григорий взял ее под руку и повел прочь, пока ни у кого не появилось другого предложения.

Когда они свернули за угол, она сказала:

— У меня нет денег на врача.

— Я мог бы вам одолжить, — сказал он, чувствуя себя неловко: деньги-то были нужны на дорогу в Америку, а не на лекарства и примочки для всяких смазливых девчонок.

Она пытливо посмотрела на него.

— Мне не так уж нужен врач, — сказала она. — Что мне действительно нужно, так это найти работу. Вы правда можете отвести меня к заводскому начальству?

— Сейчас уже поздно, но утром мы пойдем и я сделаю, что могу.

— Мне негде ночевать, — сказала она, бросив на него настороженный взгляд. Он удивился: неужели она тоже? Этим заканчивали многие деревенские девчонки, приехав в город. Но может, ее взгляд означал, что ей действительно негде ночевать, а платить своим телом она не собирается…

— В доме, где я живу, — сказал он, — одну комнату снимают женщины. Они спят по трое и больше на одной кровати, и у них найдется еще местечко.

— А далеко это?

— Рядом. — Он указал вперед, на улицу, идущую вдоль железнодорожной насыпи.

Она кивнула, соглашаясь.

Его комната была на первом этаже, со стороны черного хода. У одной стены стояла узкая кровать, на которой они спали вдвоем с Левкой. У них была печка с конфоркой, у окна, выходящего на насыпь, располагались стол и два стула, у кровати вместо тумбочки стоял перевернутый деревянный ящик, на нем — кувшин и тазик для мытья.

Катерина осмотрела комнату долгим, все замечающим взглядом, и сказала:

— И вы здесь живете один?

— Что вы, я же не богач! Мы живем здесь с братом. Он придет позже.

В ее взгляде отразилось сомнение. Может, она боится, что оба брата начнут приставать? Чтобы ее успокоить, Григорий сказал:

— Пойдемте, я познакомлю вас с женщинами, о которых говорил.