Кемель Токаев – Таинственный след (страница 27)

Несмотря на жестокие провалы, мы продолжали борьбу. Гибель товарищей не расхолаживала нас. Наоборот, люди еще настойчивее рвались в бой. Григорий Проценко, едва оправившись от пережитого, замышлял новые дела. Его невозможно было удержать. Проценко наотрез отказался идти в отряд, где бы он был в относительной безопасности.

— Алеша, — сказал он мне, — вот ты посылаешь меня в отряд. А с какими глазами я покажусь там? Мои товарищи погибли, а я должен радоваться, что остался жив? Нет, так нельзя.

— Не пойдешь, погибнешь и ты, — убеждал я его, — здесь нас выследят и в конце концов повесят. Ты этого хочешь?

— Вы рисковали жизнью и спасли меня. Спасибо. Конечно, я пойду в отряд, но не сейчас. Я хочу отомстить немцам, рассчитаться с предателями. Найдите мне только взрывчатку, и я проверну одно дельце.

— Взорвешь гестапо? — спросил Розовик.

— Нет, не то, — горячился Проценко. — Зачем мне этот пустой дом? Возле Григорьевки на причале стоят немецкие баржи. На них боеприпасы и оружие. Я там бывал и знаю, как незаметно подойти к баржам. Нужна взрывчатка, и все будет сделано.

Мы задумались над этим предложением. На каждой барже многие сотни тонн груза. Уничтожить их, — значит нанести фашистам большой урон. Конечно, с таким делом одному не справиться, потребуется целая группа вооруженных людей. Могут встретиться всякие неожиданности, поэтому надо хорошо подготовиться.

— Предложение дельное, — сказал я Грише, — но нам надо обязательно посоветоваться с руководством отряда.

Ночью Надежда Воронецкая и Розовик ушли в отряд. Отчаянная девушка порывалась уйти одна, но я не разрешил. По дорогам рыскали полицаи, и встреча с ними не сулила ничего хорошего. После их ухода Проценко на некоторое время успокоился, но потом снова начал приставать ко мне с расспросами.

— Алеша, как ты думаешь, в отряде согласятся с нашим предложением?

— Дела в отряде не очень хороши, — вслух раздумывал я, — совсем недавно были большие потери. Потом, у партизан есть свои задачи. Я даже не знаю, сумеют ли они помочь людьми. Будем ждать.

Несколько дней мы томились в ожидании вестей из отряда. Однажды под вечер в село нагрянули полицаи. Они шумно ехали по улице. Потревоженные собаки с громким лаем бежали за телегой. Полицейские начали стрелять в собак, громко хохоча и ругаясь. Они проехали мимо нашего дома, потом вернулись и остановились против окон. О чем-то разговаривают, спорят. Потом спрыгнули с телеги и пошли к дому. Мы с Гришей обомлели.

— Это за мной, — побледнел Гриша и выхватил наган. — Пока они будут ломиться в дверь, вы бегите через окно. Я их задержу, у меня шесть пуль.

— Никуда я не уйду! — ответил я другу, выхватил из-под подушки свой пистолет и встал у двери.

Во дворе громко разговаривали полицейские. Потом вдруг все стихло и в окно раздался стук. Мы ровным счетом ничего не понимали. Что это такое происходит?

— Кто там? — громко спросил я, едва владея собой.

— Свои, свои, открывайте! — Голос будто знакомый, но кто это, не могу узнать. Иногда и своих пугаешься. Все-таки я открыл двери. В комнату ввалился обвешанный оружием полицай.

— Что это ты, Алеша, своих не узнаешь? — сказал полицай и расхохотался.

— Вася! — изумился я, узнав в «полицае» Утегенова. У всех сразу отлегло от сердца, настроение сразу поднялось.

— Напугали мы вас? Ничего не поделаешь, пришлось замаскироваться, — Утегенов подошел к Проценко, который непонимающими испуганными глазами смотрел на него. — Как дела, Гриша?

— Вас ждем, — улыбнулся Григорий. — Дело хорошее подвернулось.

— За этим мы и приехали. Ты нас проведешь к пристани, а ты, Алексей Васильевич, тоже собирайся с нами: есть приказ всем уходить в лес.

— Я готов, — отрапортовал я. — Сверну свои пожитки, и можем трогаться.

— Надо торопиться, — сказал Кали. — Мне как «полицаю» нельзя у вас задерживаться.

Баржи стояли под крутым правым берегом Днепра. Нам хорошо видны их темные громады. Вокруг была необыкновенная тишина. Днепр спокойно катил свои воды, волны с мягким шелестом набегали на песок.

— Как будем переправляться? — спросил Проценко.

— Разве мы не полицаи? Кто нам запретит взять лодку и прокатиться по Днепру? — Кали пошел к берегу, за ним с ящиком мин двинулся Проценко.

Прошло уже много времени, а на том берегу все было спокойно. Ночная мгла все сгущалась. Вдруг до нас донесся какой-то говор. Казалось, что наши товарищи препираются с кем-то на том берегу. Это нас встревожило. Затем все опять смолкло. Мы увидели лодку, когда с того берега раздались выстрелы и пули зашлепали по воде. Над рекой вспыхнули ракеты, на том берегу загудели моторы.

— Вася, Гриша, бросайте лодку. Прыгайте в воду, здесь мелко, — закричали мы своим товарищам. Наш берег был отлогий, Кали и Гриша выпрыгнули из лодки и побежали к берегу в тучах брызг.

— Ну как, живы? — Кали и Гриша промокли с головы до ног. — Скорее в телегу.

— Все в порядке? — на бегу крикнул Кали.

Только мы отъехали от берега, как за Днепром взметнулось яркое пламя и раздался страшный взрыв. Это рвались снаряды.

— Уф! — фыркнул Проценко и в изнеможении привалился к плечу Кали. — Хорошо сработали мины. Правильно сделали, что заложили их прямо под снаряды. Слышишь, до сих пор еще рвутся.

Лошадка резво несла нас по степной дороге. Когда отъехали на безопасное расстояние, я пустил лошадь шагом. Все немного успокоились, первое возбуждение прошло, и мы начали анализировать прошедшую операцию.

— А ведь мы испугались за вас, — сказал я Кали. — Думали, не нарвались ли на охрану. Разговор какой-то слышали, возню подозрительную. Риск все-таки был порядочный.

— Нет, все обошлось. Часовых мы сразу убрали, — Кали рассмеялся. — Это я торопил Гришу, а он, знаете, какой номер выкинул? Только послушайте. Давай, говорит, Вася, красный флаг на берегу поставим. Он, оказывается, красное полотно с собой прихватил. Фашисты, говорит, твердят, что они уничтожили партизан. А люди узнают о нашей работе, увидят красный флаг и по-другому о нас думать будут. Мне пришлось согласиться, поэтому мы и задержались. Нашли шест подходящий и поставили флаг на берегу.

Я обнял своих друзей и чуть не расплакался от счастья. Новое утро мы встретим под этим гордым флагом советской земли.

ПАРТИЗАНСКИЕ ТРОПЫ

Серая «победа» бежит по дороге, наматывая на колеса километр за километром. И нет этой дороге конца, как нет предела воспоминаниям и рассказам Алексея Васильевича. Я многое и о многом узнал из этих рассказов. Мне стали родными и близкими партизаны Сильвестр, Василий и Григорий Горовенко, Семен Власенко, Василий Клопов, Таня Похолог, Михаил Гром, Надя Широконос, Григорий и Константин Спижевые, Таня Матузько и многие, многие другие. Их жизнь и судьба взволновали меня, и мне хотелось без конца слушать о них.

— Давай-ка мне руль, — сказал Кали Алексей Васильевич, когда мы подъехали к Переяславу. — Ты — гость издалека, кто-нибудь по дороге остановит машину, и мне будет неудобно.

— А кто посмеет остановить Кали? — шутливо спросил Утегенов.

— Кали могут остановить, а вот Васю — едва ли. Васю все знают в этих краях, — проговорил Алексей Васильевич, и оба они довольно захохотали.

Друзья шутили, а мне хотелось вновь мысленно очутиться в давней обстановке жарких партизанских боев и дерзких походов. Перед моими глазами, как живые стояли образы Ирины, Яковца, Проценко, Розовика, Зои, Лены... Что с ними было дальше, где они сейчас?

— Алексей Васильевич, — сказал я Крячеку, — вы как-то оборвали свой рассказ о Проценко. О Розовике, об Ирине и Зое тоже ничего не сказали. Живы они? А Беляев вырвался из гестапо?

— Все они погибли, — тихо проговорил Крячек и надолго замолчал. Потом будто стряхнул груз тяжелых воспоминаний, стал рассказывать: — Двадцать лет прошло с тех пор. Даже больше. А это ведь возраст зрелого человека. Но ничего не забывается. Мне кажется, что все это было только вчера. А смерть Проценко я никогда не забуду.

Мы были в то время в Хоцких лесах. Стояли ясные летние дни. Солнце проникало даже в чащу, в темные партизанские блиндажи и землянки. Тогда шли упорные бои с карателями. Партизаны успешно отбивали натиск оккупантов. Взвод, которым командовал Гриша Проценко, участвовал в тяжелой схватке с немцами. Партизаны уложили десятки фашистов. В этом бою Проценко был смертельно ранен. Пуля пронзила легкие, искалечила ребра. Когда его принесли ко мне на перевязочный пункт, он уже умирал.

— Алеша, — говорил он мне, — хороший сегодня день, здорово дрались наши хлопцы. Немцы теперь сюда не скоро сунутся.

— Лежи, лежи, тебе нельзя разговаривать, — успокаивал я Гришу. У него уже кровь запекалась на губах и при разговоре изо рта появлялись алые пузыри. Но его нельзя было остановить.

— Хороший день, ясный, — хрипел Проценко. — Время уже хлеба молотить. Придет Красная Армия, и мы уберем урожай. Что ты так смотришь на меня, а?

— Не волнуйся, Гриша, помолчи.

— Ты однажды спас меня от смерти, — еле слышно говорил Проценко. — А теперь она снова схватила меня за грудь. Алеша, спаси меня! Дай мне возможность дожить до победы. Только до победы... Я не прошу у тебя лишнего, хочется своими глазами увидеть все это.

Но ему не суждено было дожить до победы. Он умирал, жизнь отсчитывала последние секунды. Гриша, видно, и сам понял это. Попросил приподнять голову, часто и прерывисто задышал.