Кемель Токаев – Не жалея жизни (страница 37)

— Но главное в ее рассказе не это, — продолжал Маевский, — а то, что она назвала людей — прямых свидетелей зверств Синкина и помогла отыскать многих из них, в первую очередь заявителя Кудинова. Она привела меня к небольшому рубленому дому, который от ветхости покосился набок. Увидев постороннего человека, хозяин насторожился, а когда я представился, оживился и пригласил в избу.

В небольшой с низкими потолками комнатушке мы уселись за крепко сколоченный непокрытый стол. Кудинов, помню, начал разговор первым.

— Я давно хотел сообщить о нем, — заговорил он озабоченно, — но все дела…

— Как мне сказали, вы работали с Синкиным в банке? — спросил я. Кудинов, казалось, не спешил с ответом, медленно скручивая «козью ножку».

— Из числа партизан, оставшихся в живых, — начал он после того, как закурил, — сейчас в селе Подгорном проживают Петр Мажаев и Яков Мусяев. Командир наш Спиридон Маяко, хотя и не попал в плен, тоже знает о расстрелах и порках партизан из нашего отряда. В общем, — продолжал Кудинов, глубоко затянувшись дымом цигарки, — карательным отрядом Синкина только в одном селе Подгорном было расстреляно 118 человек, не говоря уже о покалеченных и забитых до смерти плетями…

— Здесь, в Бахтах, — заговорил Кудинов спустя немного времени, — не выдержал я, а надо бы подождать, посмотреть, чем бы он занялся дальше… Я-то сразу опознал его. Правда, он намного изменился. Нет в нем прежней офицерской выправки и высокомерия, как-то осунулся, усы сбрил и одет был очень скромно. Устроился, значит, он кассиром. Тихий такой, усердный, ни с кем дружбы не водит… Как-то я выбрал момент, когда в конторе никого кроме нас не осталось, и говорю ему: «Ну как, ваше благородие, гражданин Синкин, у вас того… кошки на душе не скребут?» От этих слов Синкин вздрогнул, мелко задрожали руки. Но виду не подал. А меня еще больше пронзает неуемная боль от ударов нагайки и ненависть к нему. «Если вы забыли меня, то я до конца дней своих не забуду этих зарубок!» — и, сдернув с себя рубашку, я повернулся к нему спиной. Я уже не видел выражения лица моего мучителя, но еле расслышал бормотание: «…чего старое поминать… что было, то было…»

— После этого я Синкина больше не видел. Говорят, уехал в Семипалатинск…

— Расспросил я Кудинова и о том, кто и где проживает из названных им свидетелей, а результаты смотрите здесь…

Маевский указал на документацию преступной деятельности Синкина, собранную им в селах Подгорном, Урджаре, Маканчи, Новопятигорском, Благодаринском, Петровском, Благодатном, Джаркенте. Здесь же находились справки о беседах Маевского с чекистами погранотряда в Бахтах, с коммунистами партийных ячеек в Подгорном и Бахтах, со многими гражданами, прямыми и косвенными свидетелями зверств, совершенных Синкиным в станицах, селах и аулах северного Семиречья. Постепенно облик Синкина прояснился до самого конца.

…Глинобитный Чугучак. Купцы здешнего русского торгового поселения — фактории, окруженной толстой стеной с изображением мифического дракона по всей длине стены, вели бойкую торговлю с местным населением, в основном уйгурами, еще до учреждения здесь в пятидесятых годах, прошлого века Российского консульства.

Из Чугучака и Кульджи через перевал Хабарасу и Джунгарские ворота шли в Семипалатинск и Капал караваны с китайскими и кашмирскими товарами.

Созданный на бойком месте, городок не переставал пополняться всякими пришлыми людьми. А с марта 1918 года его наводнили беженцы из Семиречья, Сибири, Алтайского края и других областей революционной России. Город этот стал средоточием белогвардейских контрреволюционных сил, объединившихся в целый ряд банд, одним из создателей которых и руководителем был назначенный еще царской властью консул Долбежев.

Характеризуя сложившуюся обстановку, Долбежев писал колчаковцам в Омск и Семипалатинск:

«…Положение создалось неожиданно ужасное. По соглашению консульства, с местными властями беженцам открыт свободный путь через границу в Чугучак. Одновременно весь чугучакский гарнизон находится под ружьем… Одновременно мною дано указание Комитету спасения и начальнику бахтинского гарнизона немедленно собрать все силы отрядов Комитета, организовать новую разведку и по возможности препятствовать большевикам подойти к Бахтам… Убедительно прошу Вас сделать все возможное, чтобы отряды из Семипалатинска выступили возможно скорее на Сергиополь».

Из Джаркента поручик Синкин бежал накануне 11 марта 1918 года — дня установления Советской власти в Джаркенте. Пригодилась Синкину многолетняя служба в Джаркентской таможне и Хоргосской таможенной заставе, когда исходил он многие десятки километров по пограничным землям Синьцзяна. Знал, какими путями бежать. Однако впопыхах все же чуть было не утонул сам и не утопил свою «дражайшую» в бурных холодных волнах Хоргоса, да спасли их дюжие кони. К исходу третьего дня увидели они Чугучак, окутанный голубым дымом, поднимавшимся из многочисленных харчевен. Не остановили их дразнящие запахи азиатской кухни и назойливые приглашения зазывал и самих чайханщиков. Они спешили к спасительным стенам Российского консульства, к самому господину Долбежеву.

…Первое, что бросилось в глаза Синкину, — это отсутствие свободных мест у коновязи. Тут же его невольно поразил необычный шум и суета людская. В большинстве это были военные — офицеры, денщики, коноводы. Многие в ожидании аудиенции у консула толпились на просторной веранде, курили, вели меж собой оживленный разговор.

Оставив своего коня на попечение жены, Синкин решительно зашагал к веранде, с достоинством поднялся по ступенькам широкой лестницы, прошел к высокой, обитой черной кожей двери. Швейцар, рослый старый казак, преградивший было вход в помещение, вдруг сделал шаг назад, выправил свою могучую грудь, отдавая честь, и протяжно произнес:

— Батюшки, да никак Артемий Гаврилович! Прямо как снег на голову, — продолжал он, широко улыбаясь и пропуская Синкина в просторную приемную.

Больше часа длилась конфиденциальная беседа консула с Синкиным. Вечером за чаем они возобновили свой разговор и продолжали его до поздней ночи. Следующие три дня Синкин сидел безвыходно в канцелярии консульства, писал донос о революционных событиях в Верненском и Джаркентском уездах, во всем Семиречье и далее до самого Ташкента, а главное — о военных силах красных.

Долбежев знал, на что способен Синкин, и спустя несколько дней (медлить было нельзя!) поставил его во главе карательного отряда. В небольшую поначалу часть каждый день прибывало специально отобранные пополнение новобранцев-добровольцев. Черпал их консул в образовавшемся болоте беженцев-контрреволюционеров разных мастей, остатков белогвардейских частей, националистов, предателей и просто обманутых пропагандой белых. Взводные командиры не знали покоя. Два раза в день, утром и вечером, загородная площадь, приспособленная под учебный плац, оглашалась их окриками и грубой бранью в адрес плохо поддающихся муштре новобранцев.

Долбежев усердствовал перед Колчаком, он имел специальный штат курьеров-лазутчиков, которых называл джигитами. Тайными тропами они доставляли в Семипалатинск его информации, этим же путем ушел и донос Синкина.

Вслед за отрядом Синкина был сформирован отряд Полторацкого, бежавшего в Чугучак из Джаркента. Командование третьим отрядом консул возложил на хорунжего Виноградова, четвертым стал командовать полковник Бычков, пятым — подъесаул Ушаков. Формируя эти банды и подготавливая их для переброски в советское Семиречье, Долбежев большую часть своих усилий направлял на сбор информации о положении в этом крае, используя в этих целях осведомленность беженцев, выявляя в этой среде «смышленых» людей, пригодных для ведения подрывной деятельности в селах и особенно в казачьих станицах советской пограничной зоны. Не спал ночами, часто лично сопровождал своих агентов до границы. Это были все те же беженцы, возвращавшиеся под разными «легендами» в свои станицы и села для выполнения специальных заданий консула по сбору шпионской информации о красногвардейских частях, их базах, вооружении, настроении населения. А главное — они исподволь, умело возводили клевету на Советскую власть, выявляли партийно-советский актив, опираясь на кулаков, готовили контрреволюционные мятежи.

И когда в июле 1918 года интервенты и белогвардейцы захватили северо-восточный Казахстан, а затем началось наступление на советское Семиречье, проведенная Долбежевым подрывная работа дала свои всходы. Как по сигналу, после захвата белыми станицы Сергиопольской один за другим последовали мятежи офицерско-кулацкой верхушки казачьих станиц северного Семиречья. В этот-то момент и были брошены в пограничные станицы подготовленные Долбежевым банды…

— Поручик, — сказал Долбежев, обращаясь к Синкину, — вам выпала честь вести своих орлов на укрепление Бахты. Сегодня к вечеру отряду надлежит занять исходные позиции, — Долбежев подошел к карте и, указав на обозначенную кружком точку, продолжал: — Под покровом ночи…

Под прикрытием ночи банда Синкина перешла государственную границу и к восходу солнца вышла к Бахтам. К этому времени в поселке началась беспорядочная стрельба. Тотчас же банда развернулась, открыла винтовочный огонь и с шашками наголо устремилась на поселок. Спустя час мятежники, возглавляемые местным кулаком Суменковым и поручиком Калужным, при поддержке урджарских мятежных казаков и банды Синкина овладели укреплением Бахты.