Кемель Токаев – Не жалея жизни (страница 32)

— Помолчи, благочинный, — проскрипел Феоген, и опять послышался бархатисто-мягкий голос Германа.

— О связях с Китаем. Не буду хвастать, кое-что делается. Хотя и трудно стало поддерживать отношения с кульджинскими единоверцами, но после направления туда угодной господу и нам рабы божьей Елизаветы, мы выполнили просьбу братьев и послали пастырем священника отца Павла…

Настасья покосилась на Евдокию, которая тихонько сопела и спала сном праведным, а потом снова прислушалась.

— Жду я из-за кордона сообщения о благополучном прибытии твердого верой отца Павла к нашим кульджинским братьям. Еще же из Сарканда от верного человека, искреннего верующего, поступило известие, что границу перешел отряд белого воинства. Они все отлично вооружены. Наши друзья, как видите, не забывают о многострадальной России. И нам не следует сидеть сложа руки.

— Знаем мы этих друзей. О своей мошне пекутся. Все Риддер… — засипел Парамонов, но скрипучий голос Феогена опять остановил его.

Герман заговорил снова, но его речь доносилась почему-то все невнятнее, и Настасья не заметила, как уснула. Очнулась она от легкого толчка в плечо. Настасья вскинулась и вперила непонимающий взгляд в стоящего перед ней архимандрита Феогена. Он что-то спрашивал. Увидев недомытую грязную посуду на столе, Настасья враз вспомнила, где она, и испуганно стала оправдываться. Из-за плеча архимандрита острым взглядом буравил ее Сокольский. А Феоген ласково стал успокаивать ее.

— Уснула, голубушка? Успокойся. Успеешь домыть посуду.

А из головы у Настасьи все не выходил сон, и она внезапно расплакалась. Феоген все тем же ласковым голосом:

— Ну полно, дочь моя, чего ты испугалась? Иль услышала что?

— Ах, батюшка! Снилось мне, что шла я с сыночком по мягкой траве. И вдруг он упал, а на меня зверь какой-то страхолюдинный бросился, — и Настасья заплакала.

Сокольский, недоверчиво глядя своими буравчиками, с едва сдерживаемой злостью стал допытываться:

— Да не о сновиденьях твоих спрашиваю. А что говорили мы, слышала?

— Чаю спрашивали? Извините меня, грешную. Сама не знаю, как задремала. Я сейчас, — заторопилась Настасья.

Феоген молча посмотрел на Сокольского и успокоительно махнул рукой. Лицо Сокольского вроде стало мягче.

— Да, спрашивали чаю, а никто не идет. Ну и ты нас прости, — уже почти по-свойски закончил он. — Ведь к проповеди на пасху готовимся.

Настасья быстро ополоснула стаканы и стала разливать напиток из чайника, добродушно пофыркивающего на плите. Евдокия сконфуженно моргала белесыми ресницами, и лицо ее, не отошедшее от сна, было просто глупым.

— Откровенно дрыхли, бестии, — почти без противного скрипа в голосе пояснил Феоген. За дверью раздался облегченный смех Германа.

— Молодые еще. Вот и дрыхнут без злоумышления, — просипел благочинный.

«Я-то без злоумышления, а вы, кажется, с умышлением», — подумала Настасья, облегченно вздыхая.

— Кажется, пронесло, — шепнула она Евдокии, вручая ей поднос, уставленный стаканами. — Неси, пока опять не осерчали…

На могиле поручика

— Не подвезете ли, батюшка? — весело спросил Просенков священника, догнавшего его за околицей Коктала. Тот остро глянул на Илью, поспешно перекрестился и еще раз пристально оглядел его.

— Садитесь. Тоже в Коктале гостили?

— Дела, батюшка.

— Да, да, конечно, — поспешил согласиться священник и без всякого перехода с проникновенным чувством проговорил:

— Через неделю пасха! Вишь, в природе какое благолепие: травка зеленеет, деревья убрались листвой и стоят, как будто невесты под фатами.

— Так фата же белая, а тут…

— Не дерзи, молодой человек, на божественное изволение.

— Где уж мне! — засмеялся Просенков, обнажая белые ровные зубы. — Далеко ли, батюшка, путь держите?

— Да возвращаюсь в Верный, по нынешнему в Алма-Ату.

— Мне тоже в ту сторону.

— Вот и хорошо. Вдвоем и веселее. Подсаживайся.

Не отощавшая за зиму лошадка бодро бежала сноровистой рысцой, изредка всхрапывая и помахивая хвостом. Неторопливым ручейком журчал разговор. Около полудня, когда подъехали к речке, священник остановил коня.

— Пусть кобылка отдохнет. Да и нам размяться и перекусить, чем бог послал, не мешает.

— Только, батюшка, не обижайтесь, у меня вся снедь — хлеба горбушка да пара луковиц.

— Не обессудь и ты, молодой человек. У меня тоже закусь не ахти: огурцы да помидоры соленые.

Так они и уселись вдвоем под большим кустом отдохнуть да перекусить.

— Извини, сын мой. Поскольку я верую, то сначала помолюсь, — батюшка из-за пазухи достал четки, что-то пошептал, несколько раз с достоинством перекрестился, после чего положил четки на рядно.

Просенков при виде четок вздрогнул: это была копия тех, что лежали у Сажина в сейфе.

Трапеза прошла в молчании. Священник вроде хотел что-то спросить, но, поглядев на задумчивого Илью, не решился. Поблагодарив батюшку, Просенков молча сел в бричку, и они поехали.

Занятый своими мыслями, Просенков поначалу не обратил внимания, что бричка давно уже свернула с проселка, и теперь ехали они без дороги меж низкорослых карагачей, кустов шиповника и дикого урюка.

Наконец батюшка остановил кобылку и, привязав повод к стволу дерева, проговорил:

— Пойдем со мной, я покажу кое-что.

Просенков молча пошел за священником, уклоняясь от колючих ветвей. Минут через пять они вышли на крохотную лужайку, посреди которой стоял покосившийся крест из двух слегка обтесанных жердей. Просенков пригнулся к еле заметной надписи.

— «Здесь покоится раб божий Илья», — прочитал он и с недоумением повернулся к старику: — Ну и что?

— В этой могиле погребены бренные останки человека, которого в миру звали Ильей Степановичем Свешниковым, — опустив голову, негромко сказал священник, потом повернулся и, взмахнув рукавом рясы, указал на плоский камень: — А тут под камнем закопано и подтверждение моих слов.

Просенков молча посмотрел на священника, подошел к камню, крякнул и отвалил его в сторону. Под слоем глины лежал узелок, в котором оказались два чуть тронутых рыжиной пистолета, записная книжка, два георгиевских креста и пачка разных бумажек. В середине лежало несколько фотографий. С одной смотрел на Просенкова… почти он сам, только в офицерской форме с погонами по три звездочки, с двумя крестами под карманом и щегольскими усиками. Посмотрев на фотографию, Просенков аккуратно сложил все в узелок.

— Извини, батюшка, все это я должен забрать…

— Как знаешь, сын мой…

Просенков осторожно сгреб глину в ямку и снова привалил камень на прежнее место, а священник, склонив голову над молитвой, беззвучно шевелил губами. Наконец, закончив молитву, он со вздохом проговорил:

— Мир праху убиенного, хоть и неправедны пути его были в миру.

Когда кобылка, помотав головой, потащила бричку от места одинокого упокоения неизвестного Просенкову поручика, он задумался: откуда старый священник знал этого офицера и почему он показал ему это место. А еще соображал, как расспросить священника обо всем этом, да и насчет четок.

Но священник заговорил сам, когда телега выбралась на чистое место.

— Тебя, конечно, удивляет, сын мой, какое отношение ко всей этой истории имею я, — священник оглядел из-под нахмуренных бровей дорогу и снова заговорил. — Поручика Свешникова до прошлой осени я не знал. А нашел его уже раненым и теряющим сознание недалеко отсюда. Состояние свое он хорошо понимал, потому что, признав во мне лицо духовное, попросил исповедать его и отпустить ему грехи, а потом предать тело земле. «Я недолго протяну, потерял много крови, да и заражение началось», — сказал он. Я выслушал его страшную исповедь. Не хочу повторять все его злодеяния, но они были ужасны, и господь покарал его тяжкими смертными муками. Он действительно прожил всего часа три, и я, прочитав по нему отходную молитву, кое-как зарыл его в сухой земле. Документы и оружие хотел забрать, но потом убоялся и тоже предал погребению…

Почему я теперь говорю тебе все это, и сам не могу сказать. Видно, и священнику нужно исповедоваться, чтоб не жгли его душу… тяжкие чужие деяния.

Просенков слушал священника внимательно, не перебивая, а когда тот умолк, словно подводя итог, заметил:

— И палачам, выходит, от смерти не уйти.

— Воистину, сын мой, все мы смертны. Но к одним смерть приходит тихо, к другим, как к этому Свешникову, — в тяжких муках. И это есть кара божья.

— Выходит, и красноармейские пули могут быть карающим средством в руках бога? — не удержался Просенков.

— Выходит, могут, — согласился священник очень просто. — Заповеди господни никому не дано преступать…

— А ведь преступают, — покачал головой Просенков.

— Силен дьявол.

— Дьявол, значит? А как же в гражданскую войну полки Иисуса и Пресвятой богородицы, в которых были попы и прочие священнослужители, дрались с оружием в руках против красноармейцев? А то и в карательных походах участвовали?

Просенков спохватился. Получалось, что он словно бы упрекает священника за личное участие в таких походах. Батюшка долго молчал.

— Конечно, правду не скроешь. Были и такие случаи. Но уж прошло десять лет…